Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг - Циль Антонина - Страница 10

И тут до меня внезапно дошло. Мама дорогая! Учитывая, сколько воды я выпила, борясь с сушняком, у меня наверняка случился электролитический дисбаланс. Говоря нормальным языком – из организма вымылись необходимые ему соли. Да-да, потому и сердечко странно подёргивается.

Сероватая соль у Вельты хранилась в довольно грязной солонке. Молька поискала в кладовке, но других запасов не нашла.

Поборов брезгливость, я размешала ложечку соли в тёплой воде, подождала, пока осядут на дно мелкие вкрапления, и выпила сей лечебный нектар залпом. Почти сразу стало легче.

Но я знала, что список оздоровительных мероприятий нужно расширить. Хорошо бы достать озёрной или вулканической соли. Там больше минералов и есть необходимые для меня калий и магний.

Впрочем, мечтать не вредно. И вообще, вот сейчас как раз меня с новой силой может долбануть давление. Соль задерживает жидкость в организме, сердцу приходится качать больший объем крови по сосудам, и на них растёт нагрузка. Дилемма. Однако здесь наверняка есть какие-нибудь природные травяные средства для борьбы с гипертонией.

Я понятия не имела, что мне искать. Разве что у Вельты имелся какой-нибудь гипотензивный артефакт. Никогда не страдала от «полнокровия», скорее наоборот.

Молька сказала, что знает, где находится лавка травника. Но только сейчас она наверняка уже закрыта. Я решила, что буду пить воду по старому рецепту: один кристаллик соли под язык на четверть стакана. Сберегу электролиты и избавлюсь от обезвоживания.

Мы заперли лавку и двинулись по улице Девятихвостых лис. Лавочки на ней действительно закрывались. Владелица пекарни, приятная женщина лет сорока, очевидно, как раз та самая фрава Шмидт, вынесла остатки сегодняшней и вчерашней выпечки на наружный прилавок и распродавала её по одному-два медяка.

Увидев нас с мелкой, она бдительно прищурилась. Заговорила сначала не со мной, а с Молькой:

– Привет, Молли. Будешь булочку с изюмом? Утренняя, почти свежая.

Молька вопросительно подняла глаза на меня.

– Возьми, – разрешила я, лихорадочно соображая, где лежат деньги. Ах да, в потёртом кожаном кошеле, который висит на поясе.

Молька взяла у торговки большую булку-улитку.

Владелица пекарни наконец удостоила меня презрительным взглядом:

– А ты, Вельта... если узнаю, что ты опять у ребёнка хлеб отобрала, пожалуюсь в городской совет, – негромко проговорила торговка.

Я просто с лёгким недоумением на лице подняла брови, выудила медяк из кошелька и молча положила его на прилавок. На всякий случай опустила взгляд и проверила, правильную ли монету дала. Правильную, с профилем кудрявого дядьки.

Сказать в ответ было нечего. Лишь чувство вины от поступков госпожи Брандт отяготило меня ещё на пару тонн. Ну вот почему косячила она, а отвечать мне?

– Ешь булочку, – с умилением велела мелкой фрава Шмидт. Я заметила, что на медяк она покосилась с удивлением, но сделала вид, что так всё и задумывалось.

– Потом, – вежливо ответила Молька. – Мы с тётушкой хорошо пообедали, я не голодная. Я вашу булочку после трактира съем.

Мне только сейчас пришло в голову, что племянницу Вельты в трактир могут и не пустить. Но фрава Шмидт ничего вроде «И куда же ты тащишь несовершеннолетнего ребенка, падшая женщина?» не сказала, только с сомнением фыркнула.

– Молька, а тебе туда точно можно? – уточнила я, когда мы отошли от пекарни.

– Конечно, – мелкая украдкой выковыривала из булки изюм. – Я туда часто хожу. Трактирщик герн Бек не любит, когда посетители за столиками засыпают и места держат, и всех совсем пьяных выставляет на улицу. Это сейчас тепло стало, а зимой холодно, можно замерзнуть. Вот я и ходила тебя забирать. Ты же терпеть не можешь, когда тебе в лицо ледяной водой плещут. Зато просыпаешься – ненадолго, но до дома дойти хватает. Правда, ругаешься, – Молька чуть вздрогнула, перестав улыбаться. – Я, когда ты упала, тоже хотела тебе в лицо водой плеснуть, но побоялась. Ты очень страшно хрипела. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Лучше, – уклончиво ответила я.

– Ура! – обрадовалась Молька.

Она бережно уложила за пазуху вязаной кофты (того еще перекошенного кошлатого дива) свою драгоценную булку и шла рядом со мной. Ну как шла... от избытка чувств то обегала вокруг меня, то пританцовывала, то принималась прыгать на одной ножке по большим булыжникам мостовой, стараясь не наступать на мелкие.

Я же жадно впитывала визуальную информацию.

Бергхайм торопился домой.

Лавочники сворачивали навесы, закрывали ставни. Из посудной лавки напротив вышел молодой парень в засаленном фартуке с тяжёлой связкой ключей, явный подневольный приказчик. Равнодушно кивнул Мольке и на меня посмотрел с тем же выражением, что и булочница: с брезгливость пополам с жалостью. Я машинально поправила платок на голове и одёрнула юбку. Чистую, между прочим, лучшую, что нашлась в шкафу.

Мимо прошла женщина с корзиной, прижимая к груди явно тяжелый узелок. На ней был видавший виды серый плащ, и чепец, из-под которого выбивались седые пряди. Она что-то буркнула в мою сторону, но я не разобрала слов. Молька дёрнула меня за рукав:

– Не обращай внимания, тётушка. Это тётушка Кёних, разменщица. Она на всех ворчит.

Двое молоденьких подмастерьев в кожаных фартуках, перепачканных чем-то чёрным, сажей или типографской краской, – дальше по улице виднелась табличка «Книгопечатание герна Краузе. Труд всей вашей жизни всего за один золотой» – тащили длинный стол, из которого то и дело выпадали набитые бумагой ящики.

Пожилой мужчина с метлой волок за собой тележку, доверху набитую мусором. Девушка лет шестнадцати в чепце горничной пронеслась мимо так быстро, что юбка задралась до самых подвязок. Мальчишки поставили стул и с удовольствием следили за ней взглядами, пока их не окликнул высунувшийся из дверей хозяин типографии.

Примерно через четверть часа, который мы с Молькой потратили на обсуждение преимуществ имбирных пряников перед медовыми коврижками, улица Лис вывела нас к городской площади. Мостовая здесь сменилась аккуратной каменной плиткой, уложенной веером, а по периметру стояли чугунные фонари. В центре площади бил фонтан в виде трех каменных лисиц с девятью хвостами, каждая извергала воду из раскрытой пасти.

– Это в честь основания города, – с благоговением пояснила Молька. – В школе нам рассказывали, что в старину здесь жили три волшебные лисицы, а потом они научили добывать магию лунного света, и у каждой выросло по девять хвостов. Лисы подсказали людям, где искать воду. Когда люди построили город, они назвали улицу в их честь.

Вдоль фонтана, неспешно, прохаживались дамы и господа: женщины в платьях с узкими корсажами, но широкими юбками, в причудливых крошечных шляпках с перьями, вуалями и цветами, и мужчины в длинных сюртуках, камзолах, при тростях с набалдашниками. Напудренные парики или просто завитые волосы напомнили мне восемнадцатый век. Что ж, я почти угадала с датой.

Они негромко говорили, приглушённо смеялись, дамы обмахивались веерами, и весь этот круг двигался вокруг фонтана. Играл оркестр: скрипки, виолончели, флейты.

Мы остановились у самого края площади. Между нами и гуляющей публикой была невидимая черта, которую я не решилась бы переступить. Но и отсюда было всё видно. Молька застыла, ахнув:

– Тётушка, смотри, драндулеты!

Слева от фонтана виднелись несколько открытых экипажей без лошадей, отдаленно похожих на первые автомобили конца девятнадцатого века с лакированными кузовами и кожаными сиденьями. Они порядком выбивались из общей картины.

У входа на площадь стояли двое мужчин в тёмно-синих мундирах с медными пуговицами, белых перевязях и треуголках. Они застыли, как изваяния, но глаза их внимательно следили за гуляющей публикой. Один из них – молодой человек с узким лицом и светлыми усами – перевёл недовольный взгляд на нас.

– Мамаша, чего-то хотели?

– Нет, сынок, – доброжелательно отозвалась я. – Мы просто смотрим.

Какая я тебе мамаша? Хотя в таком виде да вечером…