Поместье леди Анны - Соколова Надежда - Страница 9

Я думала о своей земной жизни. О той, другой Анне, которая теперь живёт в моём теле, спит на моём продавленном диване, гладит моего рыжего кота. О её муже — соседе с лестничной площадки, который ходит в футболке и водит автобус. О будущем ребёнке — девочке Ане, которую назовут в честь нас обеих. О том, что, возможно, это и есть справедливость — каждая из нас получила то, что было нужно другой. Она — покой, семью, тепло. Я — силу, землю, предназначение.

— Я не хочу завидовать, — прошептала я, глядя, как над лесом зажигается особенно яркая звезда. В горле пересохло, хотя рядом стояла кружка с давно остывшим чаем. — Я не хочу завидовать, но я хочу семью. Я хочу своё маленькое счастье. Не вместо земли и долга — вместе с ними. Неужели это так много?

Ветер стих. Совсем. Стало тихо — так тихо, что я услышала, как в траве у беседки шуршит ёж или мелкий зверёк. И в этой тишине мне почудился ответ. Не голос — скорее ощущение, уверенность, которая пришла откуда-то из-под сердца, из того места, где лежал амулет. «Будет. Всему своё время».

Я сжала амулет в ладони — он был тёплым, как живой, и под пальцами я чувствовала его гладкую поверхность, чуть шершавую от мелких царапин. Улыбнулась — сначала робко, потом шире. В улыбке этой была и грусть, и надежда. Будущее пугало и манило одновременно. Оно было тёмным, как осенняя ночь, но в этой темноте уже начинали загораться звёзды — по одной, по две, по три. Я не знала, каким оно будет. Но я верила — всё будет хорошо. Иначе зачем всё это? Зачем лето, урожай, новые люди, старый маг, призрак, который умеет молчать, когда нужно, и говорить, когда больно? Зачем амулет, который греет даже в самую холодную ночь?

Зачем всё это, если не ради того, чтобы однажды проснуться и понять: ты дома. И не одна.

Глава 4

Осень вступила в свои права. Не резко, не с хамским вторжением, как бывает в иные годы, а мягко, по-хозяйски — будто земля сама решила, что пора отдохнуть, и начала неспешно укутываться в покрывало из мха и палой листвы. Листья облетели — не все сразу, а постепенно, день за днём, и последние жёлтые пряди ещё держались на берёзах у лесной опушки, но уже просвечивали насквозь, как старая бумага. Травы пожухли, потеряли цвет и запах, только полынь ещё горчила на межах да крапива чернела жёсткими стеблями. По утрам лужи затягивало тонким ледком — прозрачным, хрупким, он лопался под сапогом с тихим звоном, похожим на бой самой мелкой монеты. Воздух стал сухим и острым: вдохнёшь полной грудью — и по рёбрам будто иголочками проходится.

В усадьбе готовились к зиме основательно. Не так, как в прошлом году, когда мы дрожали от холода в нетопленых комнатах, кутались во всё, что нашлось в сундуках, и считали каждый кусок хлеба так, будто он был золотым. Тогда, помню, я просыпалась по ночам от того, что зубы выбивали дробь, и не могла согреться даже под двумя одеялами. А по утрам Жанна разводила скудный огонь в печи и варила кашу из того, что оставалось, — чаще всего из подмёрзшей крупы с лебедой, которую мы собирали в полях. Теперь всё было иначе. Теперь в кладовых теснились бочки и кадки, на чердаке висели связки сушёных трав, в погребе ровными рядами стояли банки с соленьями и вареньем. Зима не пугала — она была просто временем года, а не врагом, которого надо пересидеть.

Мужчины уходили в лес затемно — когда на востоке только начинала брезжить серая полоса, а звёзды ещё не погасли. Возвращались под вечер, усталые, пропахшие дымом и хвоей, но довольные — с добычей, с рассказами, с чувством сделанного дела. Мирк, старый конюх, оказался опытным охотником. Я и не подозревала, глядя на его сгорбленную спину и руки, скрюченные артритом, что он может часами стоять неподвижно в засаде, слушать ветер и угадывать звериные тропы. Он знал все лёжки, все переходы, все места, где зверь выходит на водопой. «Лес — он как книга, — говорил он, доставая из сапога нож. — Надо только читать уметь». Жерар ходил с ним, хотя магия помогала мало — она была для другого, для земли, для роста, для защиты. А здесь нужны были не заклинания, а терпение и меткий глаз. Он учился стрелять из лука, и сначала стрелы его летели куда угодно, только не в цель. Но к середине осени он уже приносил по зайцу за вылазку — и гордился этим больше, чем любым колдовством. Робер, плотник, тоже не отставал — его топор пригодился не только для досок; он мог разделать тушу так, что ни одного лишнего движения, ни одного испорченного куска.

— Сегодня двух косуль взяли, — сообщил Мирк, стягивая промокшие сапоги у порога. Пальцы его дрожали от холода и усталости, но глаза блестели. — Жирные, осенние. На сало и мясо до самой весны хватит.

— И зайцев пяток, — добавил Жерар, ставя на лавку лук и колчан с остатками стрел. На щеке его краснела свежая царапина — ветка хлестнула, — но он не замечал её, так был возбуждён удачей. — Шкуры на шапки пойдут. И детям на рукавички.

Я смотрела, как они выгружают добычу на расстеленный мешок прямо во дворе. Туши косуль — тёмные, лоснящиеся, с ещё тёплой кровью на разрезах. Зайцы — серые, пушистые, с длинными задними лапами, которые уже дёргались последними судорогами жизни. И радовалась. Не потому, что любила охоту — сама бы не смогла, наверное, поднять руку на живое существо. А потому, что они делали это для всех. Для дома. Для нас. Для того общего котла, из которого зимой будем хлебать все вместе.

— Рыбу вчера наловили, — сказал Робер, занося сеть с крупными окунями и щуками. Сеть была старая, кое-где залатанная, но держала крепко. Рыба в ячеях билась, сверкала серебром и зеленью, и у меня потекли слюнки при мысли о том, как хорошо пойдёт ушица копчёным мясом. — Жанна, солить будешь?

— Буду, — ответила кухарка, засучивая рукава выше локтя. Руки у неё были красные от холодной воды, но голос звучал бодро. — И вялить буду. На всю зиму хватит. Будет чем суп наваристый сварить, когда метели зарядят.

Вечерами вся усадьба пахла дымом, рыбой и мясом. Запахи смешивались, перетекали из комнаты в комнату, поднимались на второй этаж и оседали на шторах, на скатертях, на моих волосах. Пахло так густо, что, выходя на крыльцо, я чувствовала этот шлейф за собой ещё десять шагов. Жанна солила, коптила, сушила. Астер и Ольнара помогали чистить, потрошить, разделывать. Пальцы их привыкли к этой работе: быстро, ловко, без лишней брезгливости. Я стояла рядом, училась — в прошлой жизни, земной, я покупала рыбу уже готовой, в вакуумной упаковке, и понятия не имела, что внутри у неё и как правильно вынимать внутренности, чтобы не повредить желчный пузырь.

— Руками надо, руками, — ворчала Жанна, показывая, как проводить ножом по брюшку и вычищать потроха. Голос её был строгим, учительским, но я замечала, как она украдкой посматривает на меня — проверяет, не отвернусь ли, не побрезгую ли. — С любовью. Тогда и вкуснее. Рыба, как женщина, ласки требует. Грубо возьмёшься — и мясо жёстким станет, и навар мутным будет.

Я кивнула и взяла очередного окуня. Скользкого, холодного, с круглым глазом, который, казалось, смотрел на меня с немым укором. Но я вела ножом, как учили, и постепенно руки перестали дрожать.

Рыбные ряды укладывали в бочки. Сначала слой соли — крупной, сероватой, из мешка, который мы выменяли ещё летом на зерно. Потом плотный ряд рыбы, брюшком кверху, чтобы соль лучше проникала. Потом снова соль, снова рыба, и так до краёв. Сверху — деревянный круг и гнёт, чтобы сок не вытекал, а оставался внутри. Бочки ставили в подвал — там, при низкой температуре, рыба будет солиться медленно, доходить до нужного состояния два месяца. Кто-то скажет: долго. А я думала: правильно. Хорошее нельзя торопить.

Мясо коптили в специальной коптильне, которую смастерил Мирк — бочка из-под муки, приспособленная для дыма. Внизу — очаг с ольховыми щепами и можжевеловыми ветками, в середине — решётка из прутьев, сверху — крышка с отверстием. Мясо предварительно вымачивали в рассоле с чесноком и перцем, потом подвешивали в дыму. Процесс был долгий, неторопливый, и я любила стоять рядом, вдыхать густой, смолистый запах и смотреть, как розовеют куски, как на них оседает золотистая корочка.