Поместье леди Анны - Соколова Надежда - Страница 7

— Ты счастлива? — вопрос вырвался сам собой, и я тут же пожалела о нём. Что она ответит? Что да, счастлива, а я — нет? Что она получила мою жизнь и сделала её лучше, а я получила её жизнь и только устаю?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В этом взгляде не было торжества, не было сравнения. Была только правда.

— Счастлива, — сказала она твёрдо. — Он хороший муж, заботливый. Работает водителем автобуса — знаешь, маршрут номер семь, который идёт через весь город. Встаёт в пять утра, приходит уставшим, но всегда меня обнимет и спросит, как день прошёл. Я ушла с твоей работы — не могла больше сидеть в офисе. Эти бесконечные отчёты, начальник, который повышает голос, коллеги, которые плетут интриги... Не моё. Открыла маленькую пекарню при доме. Помещение сняла, оформила всё. Пеку пироги и торты на заказ. Соседи любят. Особенно мой вишнёвый пирог с творогом.

— Ты печёшь? — я удивилась, и в голосе моём прозвучала не только неожиданность, но и какая-то странная зависть. — Я никогда не умела. Я даже хлеб в хлебопечке не могла нормально испечь — вечно пригорал или оседал.

— Ты — нет. А я умею, — она усмехнулась, и усмешка эта была не злой, а скорее снисходительной — как у старшей сестры к младшей. — Здесь моя жизнь. И я её люблю. Знаешь, когда я очнулась в твоём теле, в твоей квартире — мне было страшно. Я не понимала, что такое кран с горячей водой, как пользоваться телефоном, зачем эти пластиковые карточки. А теперь — привыкла. Даже полюбила. Здесь удобно. Здесь тепло. Здесь никто не воюет, не жжёт дома, не убивает соседей из-за клочка земли. Здесь просто живут.

Она замолчала, и я подумала о том, чего она не сказала: о том, что у неё нет магии. Что она никогда не почувствует, как сила течёт по венам, как земля отзывается на твой зов. Но ей, кажется, это было не нужно. Ей хватало пирогов, мужа в футболке и дочки, которая скоро родится.

— А ты знаешь, что я там делаю? — спросила я, и в моём голосе прозвучала какая-то детская просьба о признании. Скажи, что я хороша. Скажи, что я справляюсь.

— Знаю, — она кивнула, и взгляд её стал серьёзнее. — Ты стала Хранительницей. Ты помогаешь людям, строишь дома, растишь хлеб. Ты делаешь то, что должна была делать я. То, для чего моё тело предназначено.

— Ты не хотела?

— Я не смогла бы, — она покачала головой, и в этом движении было столько принятия своей судьбы, что мне стало и обидно, и легче одновременно. — Я слабая. Я боюсь крови, боюсь темноты, боюсь, когда на меня кричат. Я не смогла бы командовать мужиками, не смогла бы решать чужие судьбы. А ты — сильная. Ты справляешься. Я вижу.

Она сказала это так просто, будто оценивала чужую работу на твёрдую «хорошо». А мне вдруг захотелось разреветься. Я сильная? Да я просто делаю то, что должна делать. Потому что если не я, то кто? Потому что некого позвать на помощь. Потому что амулет сам выбрал меня. Сила — это не выбор, это бремя. Но я не стала этого говорить. Пусть она думает, что я сильная. Пусть.

Мы сидели молча. Где-то за окном шумел город — тот самый, который я когда-то считала своим. Я узнавала каждый звук: далёкий гул машин, хлопок двери подъезда, музыку из соседней квартиры — кто-то включил радио на полную громкость, и я различала знакомую песню, которую когда-то сама напевала, моя посуду на кухне. Этот шум был фоном всей моей жизни, и я не замечала его. А теперь он казался мне дорогим, как голос матери.

— Я скучаю, — сказала я тихо. Тише, чем хотела. Тише, чем следовало. — Иногда.

— По чему? — спросила она, и в её голосе я услышала не осуждение, а понимание.

— По этому миру. По его удобствам. По горячей воде из крана — ты не представляешь, как мне иногда хочется просто встать под душ, а не греть воду в котле по вёдрам. По пицце на заказ — там, где я сейчас, даже слова такого не знают. По интернету — когда можно просто взять и узнать всё, что нужно, не расспрашивая Матиаса или не роясь в пыльных книгах. Но больше — по людям. По маме. По бабушке. По тем, кто меня знал с пелёнок и любил просто так, а не за то, что я Хранительница.

— Твоя мама приходит ко мне в гости, — сказала Анна, и голос её стал мягче, почти извиняющимся. — Она приходит каждое воскресенье, печёт со мной пироги, смотрит сериалы. Она счастлива, что у меня всё хорошо. Она не знает правды.

— Лучше пусть и не знает, — я вздохнула, и этот вздох вышел глубоким, из самой груди. — Зачем ей правда? Правда причинит боль. А так — у неё есть дочь, здоровая, замужняя, беременная. С пекарней и кошкой. Что ещё матери надо?

Я представила мамино лицо — морщинки у глаз, седые пряди, которые она упорно закрашивает, руки с набухшими венами. Если бы она узнала, что настоящая я — там, в другом мире, без горячей воды и пиццы, среди магии и опасности, — она бы не пережила.

Сон начал меркнуть. Комната поплыла — сначала по краям, потом центр тоже стал размываться, как акварель под дождём. Краски поблёкли, звуки города истончились. Я поняла, что просыпаюсь, и отчаянно схватилась за подлокотник кресла — но пальцы прошли сквозь него, потому что это был только сон.

— Подожди, — крикнула я, и голос мой прозвучал отчаянно, почти зло. — Как мне быть? Я там одна. У меня нет мужа, нет детей, никого, кто бы меня пожалел, когда трудно. Только работа, земля, долги, люди, которые смотрят на меня и ждут, что я всё решу.

— Всё будет, — успела ответить она. Её голос доносился уже издалека, словно из-за толстой стены. — Твоё время придёт. Не торопи события. Просто живи. Просто делай то, что делаешь. А остальное — придёт.

Я открыла глаза.

В комнате было темно — только луна светила в окно, бледная, холодная, как лёд на осенней луже. Луна здесь была другой — больше, ярче, и свет её казался живым, пульсирующим. Амулет на груди грел привычно, ровно, но внутри было пусто и холодно. Я лежала на спине, глядя в потолок, и слёзы текли по вискам в уши — солёные, горячие, бесполезные.

Она вышла замуж. У неё будет ребёнок. Она счастлива — в моём теле, в моей жизни, в моём мире, от которого я бежала, сама того не зная. А я здесь — одна, с кучей забот, с магией, которая иногда кажется проклятием, с землёй, которая держит крепче цепей, с людьми, которые от меня зависят. И я не могу пожаловаться, не могу уйти, не могу сказать: «Всё, устала, делайте сами». Потому что это моя судьба. Или её тело. Или просто случайность, которую никто не объяснил.

Слёзы сами потекли по щекам. Я не плакала давно — с самой той ночи, когда проснулась в карете под чужой звёздной россыпью, с чужим амулетом на груди и с чужим именем на устах. Тогда я сдерживалась, потому что рядом были люди, потому что нельзя показывать слабость, потому что я решила — буду сильной. А теперь слёзы текли сами, без спроса, и я не вытирала их, пусть смачивали подушку и затекали в уши. Плакала от тоски — по дому, которого больше не было. От зависти — к той, другой Анне, которая получила мою жизнь и сделала её счастливой. От одиночества — тяжёлого, плотного, как одеяло, которым накрываешься с головой в самую холодную ночь.

— Ты чего? — раздался голос из темноты. Призрачный, чуть шелестящий, как сухая листва по камням.

Вильгельм. Я не видела его — комната была залита лунным светом, но его силуэт не проступал в серых тенях. Однако холод, который всегда сопровождал его появление, я чувствовала отчётливо: сначала на плечах, потом вдоль позвоночника, будто кто-то открыл окно в зимний лес. Он висел где-то в углу, не приближаясь, давая мне пространство, но и не уходя. Он всегда так делал — когда я плакала. Он умел ждать.

— Сон приснился, — ответила я, и голос мой прозвучал глухо, с противной хрипотцой. — Плохой.

— Не похоже на плохой, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было насмешки. Скорее, мягкая уверенность человека, который видел тысячи снов — своих и чужих — и научился различать их природу.

— Грустный, — поправила я.

— Расскажешь?

— Не сейчас.

Я не могла. Не потому, что не доверяла ему, а потому, что слова разбили бы хрупкость того сна, превратили его в плоскую историю. И ещё потому, что, рассказывая, я бы снова увидела её живот, её кольцо, её покой — и снова захотела того же, с острой, незнакомой прежде болью.