Поместье леди Анны - Соколова Надежда - Страница 2

— Валёк! — кричит один. — Волокуша!

Голоса перекликались через поле, и мне казалось, что они переговариваются с самой землёй, спрашивают разрешения, благодарят. За жнецами тянулись телеги — скрип колёс, фырканье лошадей, матюжки возниц. Женщины с граблями сгребали колосья, вязали снопы — быстро, ловко, словно всю жизнь только этим и занимались. Пальцы мелькали, солома звенела, и вот уже сноп перехвачен жгутом, брошен в телегу. Дети бегали, подбирали упавшие колоски, связывали их потом в маленькие пучки — "на кашу", как говорила Жанна. Один мальчуган — лет шести, в разодранной рубахе — протянул мне такой пучок и сказал серьёзно: «Тётка, возьми. Там пять колосков, будет каша на всех». Я взяла, и горло сжалось от неожиданной нежности.

Я стояла на меже — узкой полосе некошеной травы, разделявшей поле и дорогу. Стояла долго, вдыхая запах свежего среза, горьковатой полыни и нагретой солнцем земли. И земля говорила со мной. Не словами — чувством усталости, щедрой и спокойной, не требующей платы. Чувством благодарности, которое поднималось от корней сквозь подошвы сапог. Чувством счастья — тяжёлого, как полный сноп, и такого же настоящего. Она отдала всё, что накопила за лето — каждое зерно, каждый корешок, каждый сладкий сок в помидоре. И теперь ждала отдыха. Ждала, когда улягутся телеги, когда опустеют поля, когда ляжет первый снег — и можно будет спать, набираться сил до нового апреля.

Я закрыла глаза и, кажется, услышала, как земля выдохнула. Глубоко, свободно, в последний раз перед долгим сном.

— Хороший урожай, — сказал кто-то за спиной. Голос был негромкий, но я узнала его сразу — в нём всегда звучала та спокойная уверенность, какая бывает у людей, подолгу живших в тишине лесов и полей.

Я открыла глаза и обернулась. Матиас спустился с холма, опираясь на посох. Трава под его ногами не шелестела — он ступал мягко, по-звериному, и в этом было что-то от старой лесной магии, не колдовской, а той, что живёт в корнях и родниках. Посох был из ясеня, тёмный от времени, с натёртой ладонью рукоятью. Матиас остановился в двух шагах от межи, и я заметила, как он щурится на поле — не как хозяин, считающий прибыль, а как лекарь, слушающий больного.

— Хороший, — согласилась я. Голос мой прозвучал глухо — долгое стояние на солнце иссушило горло. — Рожь густая, овёс высокий.

И я подумала: вот оно, главное отличие этого года от прошлых. Тогда, при старом владельце, поля тоже родили, но никто не выходил на межу, чтобы просто постоять и послушать. Земля давала — и ей не говорили спасибо. А сейчас...

— Твоя заслуга, — он кивнул в сторону поля, и кончик посоха описал в воздухе короткую дугу, будто благословляя колосья. — Земля тебя чувствует. И отдаёт.

Я не ответила. Может, и так. А может, просто земля была благодарна за то, что о ней вспомнили. Не только вспахали и засеяли, а именно вспомнили — как живую, как мать, которая устала, но не озлобилась. Я провела ладонью по верхушкам овса; стебли пружинили, щекотали кожу. И мне вдруг показалось, что поле мурлычет — глухо, низко, на грани слышимого.

В деревнях уборка шла похоже, но с большим размахом — там не было усадебных амбаров, не было Жанны с её соленьями, там каждая семья держалась за свой сноп как за жизнь. Я часто ездила туда верхом, смотрела. Лошадь подо мной была гнедая, спокойная, и я любила этот час, когда мы выходили за ворота и дорога сама вела нас — сначала мимо жнивья, потом через молодой осинник, потом вдоль ручья, где вода казалась чёрной от падающей тени.

Жнецы выстраивались вдоль поля — не ровной линией, как в усадьбе, а полукругом, чтобы ни один колос не ушёл. Мужики постарше брали косы — широкие, со спуском, как их деды учили. Молодёжь — серпы, потому что серп требует сноровки, сноровка приходит с годами, а горячая сила тратится быстро. Работали от зари до зари, с короткими перерывами на еду и отдых. Перерыв — это когда баба раскладывает на траве краюху хлеба, кринку молока и лук с солью в тряпице. Мужики ели молча, жадно, не поднимая глаз; потом валились на спину, закрывали лица шапками и лежали ровно столько, чтобы сердце успокоилось. А потом снова — в поле.

— Леди Анна! — кричали мне. — Поглядите, боги дали!

И они крестились — не в ту церковь, в которую ходят в городах, а по-своему, широко, кланяясь на восток, где вставало солнце. Богов у них было много — и тот, что над полем, и тот, что в колодце, и третий, что в печи. Но сейчас они благодарили всех сразу, потому что урожай встал отменный: колос плотный, не пустой, зерно крупное, как мышиные яйца, от земли не душное, не палое. Я брала колос в руку, растирала ладонями — зёрна высыпались тёплые, тяжеловесные, пахли мукой и солнцем.

В Новой деревне Жак-столяр, он же староста, организовал общинную молотьбу. Это было его решение — умное и нелёгкое, потому что каждая семья привыкла прятать своё добро, а тут надо было скидываться в общий котёл. Но Жак сумел убедить. «Врозь — мы слабы, — говорил он на сходе. — Вместе — сила». И мужики согласились, потому что Жак не просто столяр, он ту же землю пашет и ту же нужду знает.

Свезли снопы на общий ток — утоптанную площадку за околицей, где земля была твёрдой как камень. Выстроили несколько цепов. Цепы — это палки с подвешенными на ремнях короткими дубками; когда бьёшь, дубок ложится плашмя и выколачивает зерно, не ломая его. Мужики работали по очереди, сменяя друг друга каждый час — ритм задавал старик с гнилым зубом, он же отсчитывал удары шёпотом: «Раз — два — три, выбивай, не смотри». Женщины тут же веяли зерно — подбрасывали лопатами, ветер относил полову в сторону, в низкое небо, и она летела золотым облаком, садилась на волосы, на плечи, на выстиранные рубахи. В воздухе стояла мелкая пыль — от неё першило в горле и хотелось чихать, но никто не чихал: не до того.

— Сейчас у нас каждая семья своё охраняет, — объяснял Жак, показывая амбары, где возами ссыпали зерно. Амбары были новые, сбитые наспех, но крепкие: Жак знал, как класть угол, как выводить замок, чтобы мышь не пролезла. — А потом сообща решим, сколько продать, сколько оставить на семена. И сколько в общинный запас — на чёрный день.

— Ты, я смотрю, хозяйственный староста, — заметила я, и в голосе моём прозвучало не только одобрение, но и лёгкое удивление. Я помнила его оборванным, злым, с ножом за голенищем. Теперь — другой человек. Или тот же, но проснувшийся.

— Жизнь научила, — усмехнулся он, и усмешка вышла не горькой, а скорее усталой. — В городе, среди нищеты, всякое пришлось пережить. Когда спишь в подвале с крысами, а утром идешь искать работу, которая заплатит хоть на хлеб... Там либо сломаешься, либо научишься считать каждую копейку. Я научился.

Я вспомнила его рассказы о столице, о ночлежках, о том, как они работали за кусок хлеба — он и его люди, те, кто потом последовал за мной в эту глушь. Теперь они, которых король отправил на землю, держались за неё зубами, и она отвечала им щедростью. В этом была своя справедливость, простая и жестокая: земля не любит ленивых, но помнит тех, кто положил на неё жизнь.

В Иногородней деревне, ближней к усадьбе, тоже кипела работа. Там бабы выкапывали картофель — кто лопатами, а кто и вручную, потому что лопата режет клубни, а рука чувствует. Женщины копали, низко нагибаясь, и спина у них потом ныла до полуночи. Дети таскали вёдра — по два, по три, пока ручки не оттягивало до красноты. Старики сортировали клубни на завалинке: крупные, ровные — на еду и на продажу; мелкие, с червоточиной — на семена, не глядя, потому что любой картофель даст росток, если земля примет. Пальцы у стариков были скрюченные, в чёрных трещинах, но работали они быстро, без остановки, и всё время переговаривались — о погоде, о ценах, о том, что осень будет долгая и холодная.

— Урожай знатный, — похвасталась Марта, когда я подошла поближе. Она выпрямилась, откинула со лба прядь — мокрую, прилипшую. — Даже лучше, чем до разорения.

В её голосе прозвучала такая твёрдая уверенность, что я невольно улыбнулась. До разорения — это когда владелец был старый, а земля ещё помнила дедовские руки. А потом пришли чужие люди, сожгли, угнали скот, вытоптали поля. Два года земля лежала порожняя, зарастала чертополохом и лебедой. И вот теперь — снова родит.