Развод. Я взлечу, а ты ползай - Колоскова Галина - Страница 2

И мир раскалывается на «до» и «после».

Глава 2

Время останавливается. Звуки исчезают. Остаётся только картина передо мной, написанная в пошлых, кричащих красках предательства.

Они на нашей кровати. На шёлковых простынях от Missoni, за которыми я охотилась полгода, договаривалась с менеджером в Милане, ждала. Теперь они смяты, безобразно свисаядо пола. Олег полусидит, прислонившись к подголовнику из мягкой кожи. Он не обнимает её. Он просто существует рядом, как хозяин, позволяющий питомцу лежать на своей территории. И она — Лера.

Лера. Дизайнер интерьеров. Подруга. Сестра по духу, как я наивно считала. Мы просидели вместе десятки ночей над чертежами клуба «Эон», пили коньяк из бокалов, сейчас валяющихся опрокинутыми на полу, смеялись, мечтали. Её рыжие волосы, всегда собранные в небрежный, но идеальный пучок, теперь растрёпаны по моим подушкам. Она что-то шепчет ему на ухо и смеётся. Лёгким, серебристым смехом, который я всегда находила таким заразительным.

Я стою в дверном проёме, и меня не замечают. Я — привидение в собственном доме. Сумка выскальзывает из онемевших пальцев и падает на паркет с глухим стуком.

Звук, наконец, прорывается в их мир. Два лица поворачиваются ко мне.

На лице Леры — не ужас, не раскаяние. Быстрое, как вспышка, замешательство, которое тут же сменяется вызовом. Она даже не прикрывается. Наглый взгляд скользит по мне сверху вниз, по моей дорожной одежде, по туфлям с удобной для поездки подошвой, по дорожной сумке, и в нём читается что-то вроде… жалости.

Но главное — Олег. Его лицо. Ни капли паники. Ни тени стыда. Только лёгкое, досадливое раздражение, как если бы его отвлекли от важного дела. Он медленно, с преувеличенной неспешностью, отодвигается от Леры. Не для того, чтобы вскочить. Просто чтобы занять более удобную позицию для разговора.

— Алиса, — произносит он моё имя ровным, холодным тоном. — Ты же должна была прилететь завтра.

Голос не дрожит. В нём нет извинений. Есть лишь констатация нарушения графика.

Во мне всё закипает. Горячая волна поднимается от пят к горлу, грозя вырваться криком, истерикой, потоком боли, разрывающей грудь. Но что-то более сильное, холодное и острое, как скальпель, сдерживает этот поток. Я не издаю ни звука. Я просто смотрю на него.

— Не смотри на меня так, —в его голосе прорывается холодность, которую я раньше принимала за сдержанность. — Это не делает тебя героиней трагической пьесы. А доказывает твою невнимательность.

Слова врезаются в тишину.

— Ты давно перестала быть женщиной, Алиса. Ты стала артефактом. Брендом. Ты говоришь со мной о Кандинском и специфичных инсталляциях. Ты приносишь в постель каталоги и рассуждения о перформативности жеста. Ты холодная. Предсказуемая. В тебе давно нет жажды жизни. Я устал быть «мужем Алисы». Устал жить внутри твоего безупречного, выверенного до миллиметра мира.

Он говорит спокойно, методично, как будто читает заранее подготовленный доклад о несостоятельности бизнес-партнёра. Киваю на уже бывшую подругу.

— Живая?.. — голос звучит хриплым эхом. Я смотрю не на него, а на Леру, на тонкую руку, всё ещё лежащую на его плече. — Она живая на моих простынях. С моим мужем. В моём доме.

— В моём доме, — поправляет он, и его губы растягиваются в тонкой, безжизненной усмешке. — Всё, что ты видишь вокруг, куплено на мои деньги. Этот лофт? Инвестиция. Твои картины на стенах? Их покупают, потому что я знаком с нужными людьми, которые делают одолжение моей жене. Твоя галерея в Милане? Кто, по-твоему, обеспечил первоначальный капитал и выход на итальянских инвесторов? Ты была приятным приложением. Входом. Облицовкой. Но фундамент — всегда был мой.

Каждое слово — не просто ложь, а переписывание нашей общей истории. Стирание двенадцати лет моей жизни, моей веры, моего труда. Он вычёркивает меня из уравнения как незначительную переменную.

— Ты хочешь сказать, что я… что всё, чего я добилась…

— Обслуживание, — перебивает он ухмыляясь. Чисто, чётко, как ставят точку в договоре. — Ты обеспечивала необходимый социальный и эстетический сервис. И я оплатил его сполна.

Лера наконец-то шевелится. Не для того, чтобы уйти. Она прикрывается краем простыни. В её позе не смущение, а любопытство. Она с удовольствием наблюдает за интересным спектаклем.

— Олег… — начинаю, но голос снова предательски срывается.

— Собирай вещи, — он смотрит в пространство мимо меня. — Я не человек мелких сцен. Квартиру на Рублёвке, что мы купили три года назад, оставлю тебе. Будем считать это окончательным расчётом. За годы… обслуживания. Всё остальное — моё. В том числе контакты и репутация. Советую не делать из себя мученицу в соцсетях. Это ударит в первую очередь по тебе.

Во мне что-то ломается. Окончательно и бесповоротно. Это не боль, а полное опустошение. Как если бы из тебя вынули весь воздух, все мысли, все чувства. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность.

Он не просто изменил. Он уничтожил наше прошлое. Он объявил мою жизнь, мою личность — услугой. И теперь, найдя более «живую» замену, выставляет меня за порог с отступными.

Я медленно наклоняюсь и поднимаю свою сумку. Ноутбук. Документы. Папка с эскизами скандального флорентийца, которую я не успела ему подарить. Всё, что является моим по праву творца, а не «обслуживающего персонала».

Прохожу мимо кровати. Не смотрю на них. Взгляд выхватывает детали: нашу общую фотографию в серебряной раме на тумбочке, разбитый бокал, её ярко-алый лак на ногтях, контрастирующий с благородным цветом стен, который я выбирала две недели.

Останавливаюсь в дверях. Не оборачиваюсь.

— Вино и эскизы в прихожей, — говорю в пространство бесстрастным голосом. — Годовщина. Сюрприз.

За моей спиной — мёртвая тишина.

Я выхожу в прихожую. Беру бутылку «Брунелло» и папку. Несу их к мусорному ведру с умной системой сортировки, ещё одной нашей совместной «идее для жизни». Открываю люк для стекла. Бутылка падает внутрь с глухим стуком. Папку с эскизами разрываю пополам и отправляю вслед за вином.

Затем открываю входную дверь и выхожу в коридор. Дверь медленно, почти беззвучно закрывается за спиной, отрезая от всего, что было моей жизнью.

Я стою у лифта. В пальто, с одной сумкой. Ни слёз, ни истерики. Смысл? Олега этим не пронять. Что-либо исправить — тем более. Ледяное, всепоглощающее спокойствие. Лифт приезжает с тихим шелестом. Двери раздвигаются.

Внутри, прислонившись к зеркальной стене, стоит мужчина. Высокий, в тёмном пиджаке поверх чёрной водолазки. В руках — лётный чемодан на колёсиках. Он смотрит на меня. Не с любопытством, не с жалостью. С вниманием. Как смотрят на интересное явление.

Наши взгляды встречаются на секунду. В его глазах не вопрос «что случилось?», а нечто иное. «Ты справишься?»

Лифт начинает движение вниз. Тишина. И только сейчас, до меня доходит чудовищная глубина произошедшего.

Олег не просто предал меня. Он объявил войну в которой считает себя единственным владельцем поля боя, истории и моего будущего.

Лёд внутри даёт первую трещину. И за ней поднимается не боль, а ярость. Холодная, тихая, беспощадная.

Двери лифта открываются в пустой холл. Незнакомец выкатывает чемодан и, не оборачиваясь, идёт к дверям.

Я выхожу на улицу. Утренний морозец бьёт по лицу, забираясь под одежду. Поднимаю голову, смотрю на стеклянные фасады нашего дома, уходящие в серое московское небо.

Олег ошибся. Страшно ошибся. Он купил моё молчание, мою покорность, мою любовь. Но он никогда не владел мной.

Достаю смартфон. Отключаю его. Полная тишина.

Он думает, что выставил меня в ночь с одной сумкой. Не догадывается, что выпустил на волю «бренд», «артефакт», с заложенной в них разрушительной силой, устройство которой никогда не понимал.

Решил заменить меня на что-то «живое». Пусть попробует. А я… я только что родилась заново. И первое, что сделает новорождённая Алиса, — найдёт адвоката. Не для того, чтобы вернуть прошлое. Для того, чтобы уничтожить будущее предателя!