Бывшие. Тайна под сердцем. - Феоктистова Нина - Страница 2

Агата. Моя старшая любимая сестра. Мы были с ней совершенно разными: она — высокая, шумная, энергичная, с горящими глазами и громким смехом. Я же всегда была более сдержанная, домашняя, везде ищущая тишину и покой. Мама говорила, что мы как огонь и вода. Но вода тушит огонь, а огонь нагревает воду, так что мы идеально дополняли друг друга.

— Тая! — закричала она еще издалека, расталкивая прибывших пассажиров. — Боже мой, ты чего такая бледная ? Два дня в поезде провела бедная , это же кошмар ! Пошли скорее домой, я ужин приготовила .

Она обняла меня так крепко, что затрещали ребра, и, не задавая лишних вопросов, потащила к выходу. Моя сестра всегда чувствовала, когда нужно говорить, а когда — просто молча побыть рядом.

Её квартира находилась в старом кирпичном доме недалеко от центра города . Внутри было тепло и уютно, пахло вкусной выпечкой борщом . Рыжий пушистый кот по кличке Цезарь тут же принялся тереться о мои ноги, призывая взять его на ручки и почесать между ушами.

— Раздевайся, мой руки и садись за стол, — скомандовала сестра, скрываясь в комнате .

Я послушно стянула пальто и прошла в ванную, а затем на кухню .В маленькой кухоньке было особенно жарко. На плите стоял борщ, на столе дымилась картошка и стояла тарелка с домашними соленьями. Агата хлопотала у плиты, и от этих простых движений постепенно спадало напряжение , которое поселилась в моей душе в последние сутки.

— Ну, давай, рассказывай, — она поставила передо мной тарелку и села напротив, подперев щеку рукой. — Что у тебя стряслось? Ты же только что в голос мне по телефону не рыдала,видимо тебя лишь сдерживало то, что в поезде люди. Вижу же ,что у тебя лицо, как у побитой собаки.

Я смотрела в тарелку с дымящимся супом и не знала, с чего начать. Слова застряли в горле колючим комом, который я старательно пыталась сглотнуть и никак не получалось .

— Макар мне изменил, — выпалила я на одном дыхании. — У него другая женщина. И она... она от него беременна.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как урчит Цезарь, доедающий что-то в своей миске. Агата смотрела на меня, не моргая. Её лицо медленно преображалось: сначала на нём читалось непонимание, потом — шок, а следом вспыхнул праведный гнев.

— Чего? — переспросила она тихо. — Ты в этом уверена? Может, это какая-то ошибка? Макар? Твой Макар, который пылинки с тебя сдувал и надышаться на тебя не мог?

Я горько усмехнулась.

— Именно так . Мой любимый и как мне казалось верный Макар утром сварил мне кофе с карамелью и сказал , как сильно меня любит. А днем я увидела его переписку с какой то женщиной , которая присылала ему фотографии своего беременного живота , и сообщила , что скоро он станет отцом маленькой дочки .

Я рассказала ей всё по-порядку. Про телефон, забытый на тумбочке. Про сообщения , которые я увидела и прочитала. Про то, как они обсуждали имена для дочки , как выбирали коляски , какие он писал ей нежные слова о любви.

Агата слушала молча. Её глаза налились кровью, скулы заострились. Когда я замолчала, она резко встала, чуть не опрокинув стул.

— Вот же мразь! — сказала она так громко , что Цезарь пулей вылетел из кухни. — Какой же он козел ! Тая, прости, но твой муж — урод ! Мало того, что он тебе изменял, так еще и ребенка ... этой заделал . А ты? Ты же лечилась от бесплодия пять лет ! Пять лет ты бегала по этим клиникам , анализы сдавала, убивалась, что не получается ! А он, оказывается, в это время , в другом месте решил стать отцом !

— Агата, можно тише, — попросила я, чувствуя, как от её крика начинает раскалываться голова.

— Не буду я тише! — она заметалась по кухне. — Он же тебя за дуру держал! У него, оказывается есть женщина, с которой он завел ребенка, понимаешь?! Каков наглец ! И ты просто так уехала, не выяснив все до конца ? Просто собрала чемодан и ушла ? Надо было ему морду всю расцарапать на прощание !

— Я просто не хочу его больше видеть, — тихо сказала я. — Я оставила ему записку, чтобы он подавал на развод сам.

Агата остановилась, посмотрела на меня, и её гнев вдруг сменился острой жалостью. Она снова подошла, села на корточки рядом со мной и взяла мои руки в свои.

— Дурочка ты моя, — сказала она уже совсем другим, мягким голосом. — Как же ты одна это пережила ? Да еще два дня в поезде с этими мыслями ехала?

Я не выдержала. Слезы, которые я сдерживала все это время , хлынули водопадом. Я разрыдалась, уткнувшись лбом в плечо сестры, а она гладила меня по голове и шептала:

— Поплачь , моя хорошая , поплачь . Здесь можно. Здесь никто не увидит. Выплачь всю свою боль. А завтра будем думать что будем делать дальше. Ничего , не пропадем .

Я проплакала, наверное, целый час. Агата напоила меня чаем с мятой и уложила на диван в гостиной, укрыв тяжелым шерстяным пледом. Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном воет ветер. Мы не говорили больше о Макаре. Сестра рассказывала о своей работе, о новом мужчине ( она два года как развелась) , о коте, который опять подрался с соседским. Её голос действовал как успокоительное, и я провалилась в тяжелый сон.

Два дня пролетели как в тумане. Агата уходила на работу, а я бродила по квартире, как тень. Помогало только одно — я заставляла себя двигаться. Мыла полы, перебирала вещи , вытирала пыль. Руки должны были быть заняты, чтобы голова не взорвалась от мыслей, так всегда говорила моя мама.

Я не включала телефон. Вообще. Боялась, что увижу смс от него с какого нибудь номера (старые-то я заблокировала), или, что еще хуже, не выдержу и позвоню ему сама что бы спросить: «За что ты так со мной?». Я знала, что если услышу его голос, сломаюсь и разревусь . А унижаться перед ним было нельзя .

На третий день утром Агата собиралась как обычно на работу. Она красила ресницы перед зеркалом в ванной , а я пила кофе на кухне. Внезапно зазвонил её телефон. Он лежал на тумбочке, рядом с ключами, в прихожей.

— Тай, глянь, кто там! — крикнула она из ванной. — Если это начальник, скажи, что я уже вышла!

Я лениво встала, взяла телефон и глянула на экран. Сердце пропустило удар, а потом провалилось куда-то вниз, в ледяную бездну. На экране горело имя : «МАКАР».

Я застыла. Трубка вибрировала в руке, и этот звук казался таким громким, он просто оглушал.

— Тай, кто там? — Агата вышла из ванной, вытирая руки полотенцем. Увидев мое лицо, она все поняла. — Это он?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Агата подошла, выхватила у меня телефон, посмотрела на экран. В её глазах мелькнуло что-то злое, она уже открыла рот, чтобы ответить на вызов и высказать наверное все, что думает о нем. Но потом она перевела взгляд на меня и замерла.

Я стояла бледная , как стена. Мне казалось, еще секунда — и я упаду в обморок.

— Ответь, — прошептала я одними губами. — Просто ответь.

Агата колебалась. Телефон продолжал звонить. Наконец, приняв решение, она нажала на кнопку ответа и поднесла трубку к уху, но ничего не сказала. Послушала секунду что говорят на том конце , а потом молча, с каменным лицом, протянула телефон мне.

Я взяла его дрожащей рукой и прижала к уху.

В трубке стояла тишина . Слышно было шум на улице и его дыхание. Я молчала, не в силах выдавить ни звука. А потом я услышала его голос. Уставший, хриплый, и такой далекий... Он сказал мне всего три слова.

— Прости, если сможешь.

Короткие гудки, я даже не успела сказать что-нибудь в ответ . Он уже положил трубку.

Я стояла посреди прихожей, сжимая в руке телефон сестры, и смотрела в одну точку. Он просил прощение , даже не отрицая что виноват . Не просил вернуться и выслушать его . Он даже не оправдывался. Он просто констатировал факт ,что нашей семьи больше не существует.

Я медленно разжала руку. Агата стояла рядом, готовая в любой момент подхватить меня.

— Тай... — начала она осторожно.

Я покачала головой и, не говоря ни слова, прошла в комнату, упала на кровать и зарылась лицом вподушку. Мне казалось, что из меня вынули сердце. Мне было так больно, что казалось, будто дышать стало почти невозможно — каждый вдох давался с трудом, словно воздух был густым и тяжелым. В голове крутились обрывки фраз,сказанных минуту назад, и от них жгло внутри ещё сильнее. Я сжала подушку руками, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось — оно жило какойто своей , отдельной жизнью, наполненной только этой невыносимой болью.