Рыцари Эволюции (СИ) - Каин Константин - Страница 13

— Не знаю, — честно сказал Сэт.

— Плохой ответ.

— Зато правдивый.

— Правдивый и бесполезный, — уточнила Судзу, что-то быстро дописывая. — Но любопытный. У меня собрано четыре случая огня на Пути Боли за всю доступную историю. Четыре, Миккон, за двести с лишним лет. Три кончились для носителя скверно, а о четвёртом не известно толком ничего, кроме того, что после него написали книгу. — Она впервые глянула на него с чем-то вроде узкого, исследовательского азарта. — А теперь, выходит, пять.

Судзу пару секунд глядела на него в упор, словно сверяя слова с какой-то внутренней шкалой, потом коротко кивнула, будто занесла «не знает» в отдельную графу, и вернулась к планшету. Странно, но её допрос Сэта не раздражал, в нём не было ни презрения клановых, ни жадного любопытства толпы — был холодный, честный интерес, и этот интерес, как ни дико, оказался единственным за весь день, под которым Сэт не чувствовал желания провалиться сквозь пол.

К скамье бочком пристроился Лук — тот самый нервный послушник Боли, всё ещё разминавший ноющее после занятия предплечье. Сел на самый краешек, готовый сорваться при первом недобром слове, но недоброго слова не последовало, и он понемногу осмелел, разговорился, принялся вполголоса выпытывать у Токея, как устроен Дар, а Судзу, не поднимая глаз, сухо поправляла обоих, едва они завирались в матчасти. Сэт почти не говорил — он слушал. И снова ловил себя на том, что за этим щербатым столом, среди невписавшихся, ему впервые за восемнадцать лет не нужно стеречь ни спину, ни тарелку.

— Не обращай внимания, — шепнул Токей, когда Судзу углубилась в свои графики. — Она такая со всеми, считает людей за уравнения, а уравнения любит больше людей. Зато не врёт никогда, даже из вежливости, а в нашем гадюшнике это, знаешь, ценнее золота.

Сэт и не обращал. Он сидел в тёплом гомоне чужой, но почему-то уже не вовсе чужой столовой, между болтливым Токеем и молчаливой Судзу, и ловил себя на непривычном ощущении, для которого у него не было слова. В детдоме он ел всегда один, спиной к стене, оберегая свою пайку, а здесь никто не покушался ни на пайку, ни на его молчание, и от этого молчать рядом с этими двоими выходило легче, чем где бы то ни было прежде.

Хорошее быстро кончилось, как и положено хорошему.

На выходе из столовой дорогу им заступил Кант Съенто-Пачин, не один, при двух дружках из силовиков, и по тому, как лениво он развалился в дверном проёме, Сэт понял, что это не случайность, его ждали.

— Слыхал, ты теперь у нас знаменитость, — протянул Кант, разглядывая Сэта так, будто прикидывал, в каком месте удобнее надавить. — Брат двоюродный Лиссы Наоке, говорят, на тебя зол, говорят из-за тебя девчонке от клана влетело так, что неделю со двора не выпускают. Хорошо устроился, приютский. Сам цел, а вокруг тебя у людей жизни ломаются.

Сэт молчал. За спиной он почувствовал, как напрягся Токей, как Судзу, не поднимая глаз от планшета, чуть сместилась, перекрывая угол отхода, — мелочь, расчёт, но Сэт отметил и это.

— Джеймс просил передать, — Кант наклонился ближе, и голос его упал до почти дружелюбного, — что он тобой заинтересовался. А когда Джеймс кем-то интересуется, это, поверь, последнее, чего стоит желать. Беги, пока бежится, пятый кю. Тут таким, как ты, долго не живётся.

— А ты, я смотрю, у Джеймса на побегушках, — негромко обронил Токей. — Раньше хоть сам грозился, а теперь записки разносишь.

Кант побагровел, дёрнулся было, но связываться при свидетелях из чужого корпуса не стал — лишь смерил Токея долгим, не сулящим добра взглядом.

Он не ударил — не было повода при свидетелях, да и не за тем приходил, просто сказал что хотел и ушёл, забрав своих. А Сэт остался стоять с холодком под рёбрами и с ясным, неуютным пониманием. Вчерашний бой не сделал его сильнее, он сделал его заметным, а заметность для того, у кого нет ни клана, ни запаса прочности, — не щит, а мишень.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Токей, глядя Канту вслед, и впервые за всё знакомство в его голосе не было ни капли лёгкости. — Джеймс не грозится попусту.

— Тогда, — медленно проговорила Судзу, наконец оторвавшись от планшета и переводя взгляд с Токея на Сэта, — тебе нужно не прятаться, это уравнение уже не решается. Тебе нужно стать стоящим слишком дорого, чтобы тебя трогать, а для этого нужны две вещи, которых у тебя нет — это сила и голова. Силу за неделю не нарастишь, остаётся голова.

Сэт вспомнил вдруг ледяные глаза, цепкий, оценивающий интерес и сухое, брошенное в коридоре приглашение: загляни как-нибудь ко мне на курс тактики, Миккон. Тогда он пропустил это мимо ушей — приглашениям он не верил, как не верил ничему бесплатному, теперь же слова всплыли сами и впервые показались не насмешкой, а единственной приоткрытой дверью.

— Кажется, я знаю, к кому идти, — сказал он.

Токей и Судзу переглянулись, а Сэт удивился сам себе. Всю жизнь он искал, как стать незаметнее, как глубже вжаться в стену и переждать, а сейчас, впервые, искал обратного — как сделать так, чтобы трогать его выходило себе дороже. Стена, за которой он прятался восемнадцать лет, не спасла его здесь, значит, пора было учиться чему-то другому. И, как ни странно, мысль эта не пугала — она злила, а злость, в отличие от страха, хотя бы тянула вперёд.

Вечером, когда Токей уже посапывал на верхней койке, Сэт долго лежал, глядя в тёмный потолок чужой комнаты, и перебирал всё, чему успел выучиться за один-единственный день. Что заметность теперь работает против него, как ни вжимайся в стену. Что силу за неделю не нарастишь, как ни тужься. Что у него нет ни клана, ни запаса, зато есть глаза, которые видят чужую ошибку раньше, чем та случится, и есть Ледяной, который зачем-то этими глазами заинтересовался. Завтра он пойдёт на курс тактики — не потому, что вдруг уверовал в дармовую доброту, в неё он по-прежнему не верил ни на грош, а потому, что впервые в жизни у него завелось что-то, что хотелось защитить, кроме собственной незаметности. Двое за щербатым столом корпуса F7 — до смешного мало. Но почему-то этого было достаточно, чтобы перестать прятаться. Сэт закрыл глаза и впервые на своей памяти засыпал не затем, чтобы переждать до утра, а затем, чтобы утро поскорее настало.

Глава 6

«В боли нет ограничивающих сомнений, есть лишь расширение».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Курс тактики Ледяного Чджа размещался не на арене и не во дворе под куполом, а в полутёмном амфитеатре без окон, где вместо песка по центру стоял широкий стол-песочница, способный поднять над собой любую местность, любую запись боя, любую развёртку схватки в воздух — и заморозить её на полудвижении. Здесь не дрались — здесь смотрели, как дерутся другие, и разбирали, почему один остался стоять, а другой лёг.

Сэт пришёл первым и сел в задний ряд, привычно вжавшись в тень. Клановые подтягивались позже, вразвалку, переговариваясь, и по тому, как лениво они занимали места, было видно, что тактику здесь, на открытом курсе, всерьёз не принимает никто. Настоящему их учили дома, за закрытыми дверями, фамильные наставники по фамильным же учебникам, которых чужой глаз сроду не видел, открытый курс был так, формальностью, отметкой в расписании, местом, куда сваливают то, чем клан не желает себя утруждать.

Среди вошедших Сэт заметил Дэна Съенто-Пачина — того самого, что вместе с Кантом зажимал его в коридоре, — и тихо порадовался задней скамье. Дэн его пока не углядел.

Сэт и сам толком не знал, зачем пришёл. Приглашениям он не верил, дармовой доброте — тем более, за восемнадцать лет он накрепко усвоил, что бесплатно достаются только тычки. Но вчерашние слова Судзу про голову, и брошенное Чджа в коридоре «загляни как-нибудь», и тот холодок, что он теперь мишень без щита, — всё это вместе и привело его сюда, на задний ряд, куда он садился по той же причине, по какой садился везде, потому что оттуда видно всех, а тебя самого — почти никому.