Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 50

— Милая, ты, как всегда, права! — Стрелец мягко обнял жену за плечи и улыбнулся, глядя, как на сцене Плисецкая склоняется в глубоком, величественном поклоне перед потрясенной публикой. Он мельком взглянул на циферблат своих часов. Яростные овации продолжались уже более двадцати минут, и немецкие зрители даже не думали отпускать русскую балерину со сцены. Такого невероятного, оглушительного единодушия ни Стрелец, ни Альбина в своей жизни никогда раньше не видели.

Когда в «Вестфаленхалле» наконец зажегся свет, а возбужденная публика хлынула в буфет, Фурцева глубоко вздохнула и изящным движением спрятала программку в сумочку. Лицо министра культуры снова приняло привычное номенклатурное выражение, но в глазах еще отражалось восхищение от увиденного.

— Ну что, товарищи, это победа, — Екатерина Алексеевна обернулась к притихшей ложе. — Настоящая государственная победа. Альбиночка, дорогая, мне от этой «Карениной» до сих пор не по себе — так сильно за душу берет. Пойдемте-ка в фойе, пройдемся. Пусть немцы видят, что советская делегация гордится своими артистами.

Альбина с готовностью поднялась, поправляя складки элегантного платья.

— Костя, ты с нами? — она требовательно посмотрела на мужа, желая, чтобы он присоединился к министерскому променаду.

— Я подойду к вам попозже, — советник хотел воспользоваться антрактом, чтобы переговорить с Кузнецовым. — Милая, там Анатолий Ильич подготовил небольшой фуршет для Екатерины Алексеевны и для всей компании. Справишься без меня?

— С тобой все было бы наверняка! — усмехнулась она. — Справлюсь, конечно. Разве может быть по-другому?

— Вот и хорошо! — ответил он, высматривая в пестрой зрительской толпе силуэт полковника.

— Екатерина Алексеевна, вы идите, я догоню вас буквально через пять минут, — Стрелец мягко улыбнулся и виновато развел руками. — Протокольная служба концерна Mannesmann просила перепроверить списки гостей на банкет по поводу приезда товарища Дамбицкого. Нужно утрясти пару формальностей с немецкой охраной, пока они все в кулуарах.

— Ах, эти ваши вечные согласования… — Фурцева шутливо погрозила ему пальцем, однако в ее голосе сквозило абсолютное благодушие. — Ладно, бегите к своим промышленникам. Но чтобы к началу второго акта были на месте! Пропустить такое зрелище будет преступлением. Альбиночка, идемте!

Оставив жену под надежной фурцевской опекой, Стрелец быстрым шагом вышел из правительственной ложи. Но направился он вовсе не к бело-синим уголкам немецкого концерна. Обогнув бурлящий поток нарядных дортмундцев, страстно обсуждавших гений Плисецкой за бокалами шампанского и чего покрепче, советник свернул в неприметный коридор, предназначенный для технического персонала. Здесь было безлюдно и прохладно. Стрелец уверенно прошел до конца галереи и толкнул тяжелую дверь с лаконичной надписью «Выход на пожарную лестницу».

Полковник Кузнецов уже ждал его там. Он стоял у открытого узкого окна, лениво выпуская сизый дым в прохладный майский воздух.

— Красиво танцует, — не поворачивая головы, негромко произнес Кузнецов. — Риммка мне не простит. Обещал ей «Каренину», да закрутился, не успел подхватить.

— Что тебе сказать, Игорь, — усмехнулся советник, подходя ближе. — Это — серьезный прокол. Даже не знаю, как ты выкрутишься. Придется звать Плисецкую домой. Ладно, будет еще один спектакль, пусть поедут вместе с моей Альбиной.

— Так она ж сегодня уже видела…

— Поверь мне, она с удовольствием сделает это еще раз. Тем более в компании Риммы Карловны.

— Спасибо за подсказку, а то я уже и не знал, как мне искупить грех перед супругой… — хохотнул полковник, стряхивая пепел в окно. — Фурцева довольна?

— Судя по тому, что я видел, в полном восторге, — заметил советник. — Обещала лично Леониду Ильичу доложить о выдающихся успехах нашего посольства. Так что Серафима Павловна может спать спокойно. Ладно, Игорь, давай к делу. Как все прошло в Берлине?

— Твоя журналистка, — Кузнецов на всякий случай перешел на шепот, — теперь может смело выходить из подполья. По ней вопрос полностью закрыт. Пусть живет, как и жила. И больше никакого Гийома. Постарайся объяснить ей это. В противном случае я не дам за ее жизнь и копейки в базарный день.

— И что, товарищ Вольф так легко согласился? Ты действительно веришь ему? — в голосе советника прозвучало сомнение.

— Легко у нас в ведомстве не бывает, но и я ведь там не как частное лицо присутствовал. За мной — Организация! — значительно произнес Кузнецов. — Пришлось надавить на нужные рычаги.

— А что с Ледниковой?

— С Ледниковой? — хитро прищурился полковник. — Этот вопрос я в Берлине не поднимал.

— Проверить хочешь? — Стрелец пристально посмотрел в глаза полковнику.

— Хочу.

В унылой служебной квартире советника-посланника Ледникова, расположенной в престижном дипломатическом квартале Бонна, царила удушливая, почти осязаемая тишина. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, лишая хозяина возможности насладиться тихим майским вечером. Огромная хрустальная люстра под потолком не горела — комнату освещал тусклый свет настольной лампы из зеленого стекла и металла. Нестройные тени застыли на полированной поверхности изящного письменного стола.

Юрий Антонович — после Истомина второй человек в посольстве — сидел в глубоком кожаном кресле с бокалом армянского коньяка в руке. Рядом на приставном столике стояли недопитая бутылка и десертная тарелка с тонко нарезанным лимоном. Несмотря на приличную дозу, алкоголь не согревал и не давал расслабиться. Дипломат чувствовал себя раненым волком, запертым в собственной берлоге. Пока в Дортмунде гремели овации, а Истомин, Басов и эта педантичная ведьма Серафима Павловна Царева купались в лучах славы, пожиная плоды триумфа Плисецкой, он был вынужден мучиться неизвестностью здесь.

Да, после того, как его недалекая и распутная жена привлекла внимание контрразведки, его блистательная карьера замерла на нулевой отметке. Его, правда, не стали с позором отзывать в Москву и передавать в руки соответствующих структур — его просто тихо, без лишнего шума отодвинули от всех ключевых процессов, лишили доступа к чувствительной информации и заставили «взять больничный» на время проведения Дней культуры СССР.

Для амбициозного человека, который спал и видел себя в кресле посла, это было равносильно гражданской казни. Юрий Антонович впервые в жизни испытал желание набраться до положения риз. Но, несмотря на все его усилия, опьянение не приходило. «Марфа, конечно, дура, тут не поспоришь, — вел он внутренний диалог с самим собой, — но ничего бы не случилось, если бы не этот чертов Кузнецов и не этот Кацолаповский выкормыш Басов».

Больше всего на свете Юрий Антонович хотел отомстить. Ледников сделал очередной глоток коньяка, откусил лимончик, в его глазах появился недобрый блеск. «Еще посмотрим, чья возьмет! Зря они допустили меня на это дурацкое совещание по поводу подарков. Ох, зря! — Ледников зашелся гомерическим хохотом. — Думают, что разыграли идеальную комбинацию с этим дебильным ларцом и новгородским серебром для канцлера Брандта. Рано, рано радуетесь, братцы! Посмотрим, что будет, когда канцлер нашему — „Мерседес“, а наш канцлеру…»

Он слишком хорошо знал номенклатурную изнанку этой системы, чтобы сдаться без боя. Если Кузнецов перекрыл ему кислород здесь, в Бонне, то в Москве, в недрах Центрального Комитета, у Ледникова еще оставались влиятельные покровители из числа «старой гвардии», которые с сильным подозрением и недоверием относились к новой восточной политике Брежнева и его заигрываниям с немецким капиталом.

План Юрия Антоновича был прост и циничен. И хотя дипломат клятвенно заверял Кузнецова, что отныне не сделает ни единого шага без санкции комитетчика, это вовсе не значило, что посланник собирался выполнять свои обещания. На столе перед Ледниковым лежала подробная, собственноручно составленная докладная записка, адресованная прямиком на Старую площадь. В ней идея ларца с древним новгородским серебром, некогда связывавшим Русь и Ганзейский союз, придуманная Царевой и Басовым, выворачивалась наизнанку.