Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 43

— Все равно не понимаю, — обиженно буркнул Томиков.

— Если позволите, — в разговор мягко вмешался Кузнецов, — я задам один вопрос Серафиме Павловне. Товарищ Царева, подскажите, пожалуйста: если бы прямо сейчас перед вами стояла задача угостить нас кофе, что именно вы бы нам предложили?

— Ну, вам, Игорь Прокопьевич, вы и так знаете, я бы сварила «Суматру» — жесткий, мужской сорт, — секретарша с лету поняла, куда клонит полковник. — Алексею Федоровичу — «Ямайку Блю Маунтин», этот кофе, кстати, очень любил такой асс политических комбинаций, как Уинстон Черчилль. Константину Ивановичу — йеменский «Мокка Маттари»: как и наш дорогой советник, этот сорт ни на кого не похож… А вам, товарищ Томиков, я бы налила молока. Не обижайтесь, но ваш портрет на ковре против немецкого «Мерседеса» — так себе находочка!

— Так, может, ружье? Говорят, канцлер тоже любит пострелять, — внес свою лепту пресс-секретарь Угрюмов. Тульское, штучной работы.

— Хорошая мысль, но не для этого случая, — заметил Стрелец.

— Почему?

— Понимаете, коллега, весь мир воспринимает это историческое событие как важный шаг в деле разрядки международной напряженности и установления прочного мира на континенте. А тут мы — со своим, пускай даже самым лучшим, ружьем. Двусмысленность вырисовывается.

— Вынужден признать, поторопился, — покаянно развел руками пресс-секретарь.

— А может, шубу… соболью? — взял слово торгпред.

— Ну да, конечно: шубу, водку и балалайку, — изящно съязвила Серафима Павловна.

— Я слышал, сейчас в Бонне невероятно популярно коллекционирование, — осторожно забросил удочку полковник. — Нумизматика, в частности.

— Хотите сказать, что господин канцлер собирает монеты? — моментально отреагировал Стрелец.

— Не могу сказать наверняка, — ответил Кузнецов. — Но здесь хотя бы есть простор для фантазии.

— А ведь верно! — Серафима Павловна от волнения даже привстала из-за стола. — Но просто вручить немецкому социал-демократу набор монет — это слишком обыденно. Здесь важен контекст. Товарищи, минуточку!

Она поспешно вышла в приемную, порылась в недрах своего необъятного письменного стола и вытащила оттуда так кстати забытый кем-то из ее многочисленных посетителей культурно-исторический журнал.

«А вот и она», — обрадовалась Серафима Павловна, открыв нужную статью.

— Товарищи, обращаю ваше внимание: как известно, — она окинула участников совещания строгим взглядом, — канцлер Брандт родом из Любека.

— А Любек являлся главным политическим и судебным центром Ганзейского союза, — Стрелец мгновенно догадался, куда клонит блистательная Царева.

— Браво, Константин Иванович! — искренне восхитилась Серафима Павловна. — А Великий Новгород был его основным восточным партнером, на его территории находились Немецкий и Готский дворы. Во время недавних раскопок советские археологи, — она развернула журнал и указала на иллюстрацию, — нашли невероятное количество уникальных артефактов того времени. В частности, древнее серебро.

— И вы предлагаете подвести все это под идею преемственности торговых и транспортных контактов, верно? — уточнил советник.

— Почему бы и нет, — улыбнулась Царева. — представьте только: красивая коробка из мореного дуба, старинные петли, а внутри на темно-бордовой бархатной подушке — три серебряных слитка. Три новгородские гривны.

— Да кто же нам позволит вывезти ценности Гохрана? — искренне удивился Томиков.

— Анатолий Ильич, это вопрос государственного престижа, — мягко ответила Серафима Павловна. — Впрочем, если вас не устраивает древнее серебро, мы всегда можем подарить канцлеру рейнскую керамику. Например, кувшины для пива. Из музея в Дюссельдорфе. Немцы точно оценят наш размах.

— Толя, это не такие большие деньги, — заметил Стрелец. — Здесь имеет значение символический подтекст. Новгородская гривна была не просто средством сбережения, а полноценным инструментом международных расчетов — валютой, как сейчас модно говорить. В контексте наших гигантских экономических контрактов с ФРГ это будет выглядеть весьма достойно. Надо только сопроводительную записку грамотно составить.

— А как вы смотрите на это? — Серафима Павловна аккуратно вырвала листок из своего знаменитого блокнота и передала его послу.

— «В знак вечного мира и честной торговли между нашими народами!» — вслух прочел Алексей Федорович.

— Серафима Павловна, преклоняю колено, — совершенно искренне заявил Кузнецов. — Вы одна стоите целого Министерства культуры.

— В данном случае не могу не признать правоты Игоря Прокопьевича, — улыбнулся Истомин, бережно складывая листок.

Погода в Западном Берлине стояла отличная, чего нельзя было сказать о настроении полковника Кузнецова. Спускаясь по трапу «Боинга-727» американской компании Pan Am в аэропорту Темпельхоф, Игорь Прокопьевич думал о целях предстоящей встречи с руководителем Главного управления разведки МГБ ГДР генералом Маркусом Вольфом. Предстоящий разговор обещал стать самым тяжелым в его карьере. Полковник летел не просто как связной — он выступал в роли личного эмиссара Председателя КГБ Андропова.

Несмотря на то, что звание и должность Кузнецова были явно ниже, он не чувствовал себя стесненно. Сегодня он был чрезвычайным посланником руководителя главной спецслужбы СССР. Правда, раздавать ему предстояло отнюдь не награды — полковнику предстояло решить несколько весьма специфических и крайне неприятных вопросов.

Немцы заигрались. Руководитель Главного управления разведки Штази товарищ Вольф, уверовав в собственную непогрешимость, нарушил главное негласное правило Лубянки — не вести стратегических игр за спиной «старшего брата».

Офицер советской военной комендатуры всего за двадцать минут домчал его до чекпойнта «Чарли». Американский постовой, едва взглянув на дипломатические номера автомобиля, без лишних вопросов поднял шлагбаум. А вот в накопителе на территории ГДР Кузнецову пришлось выйти из машины. Он был уверен: дежурный прекрасно осведомлен, кто перед ним, но действует по инструкции сверху. Восточные немцы демонстративно давали понять советскому разведчику, что здесь он не хозяин.

Пограничник нарочито долго изучал его дипломатический паспорт, а второй уже в шестой раз обходил машину, зачем-то проводя пальцем по пыльному капоту и крышке багажника. Вспылив сейчас, он признал бы свое подчиненное положение. Этого полковник допустить не мог. Наконец, исчерпав все возможные предлоги для этой идиотской задержки, пограничник вернул паспорт. Также молча открыл шлагбаум.

Еще через полчаса полковник поднимался в кабинет всесильного шефа немецкой разведки.

«Человек без лица» — так звали Вольфа на Западе за его неуловимость для чужих фотокамер — встретил советского гостя, стоя у окна. Как всегда, элегантный, в безупречно отутюженном гражданском костюме, он держал в руке изящную фарфоровую чашку. На столе Кузнецов сразу заметил открытую пачку местных сигарет F6.

— Рад видеть, Игорь. Хотя признаюсь: срочность твоего визита меня насторожила, — Вольф заговорил на отличном, почти без акцента русском языке. — Чай, кофе?

— Обойдемся без протокола, генерал, — сухо произнес Кузнецов, проигнорировав приглашение присесть. Он положил портфель на стол, щелкнул замками и достал тонкую папку с красной полосой. — Я здесь по личному поручению Юрия Владимировича. И разговор у нас будет крайне неприятным.

— Я слушаю, — без всяких эмоций ответил Вольф.

— Пункт первый: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт второй, — Кузнецов жестко артикулировал каждое слово, — ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт третий: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Это не вчера придумано, Миша!

Вольф бесшумно поставил чашку с недопитым кофе на письменный стол. Достал из пачки сигарету, закурил, предложил полковнику. Кузнецов достал свои. Тоже закурил.