Повести Варшавского - Мартьянов Сергей Николаевич - Страница 6

– Наверное, точно. – Катя задумалась. – Я вспомнила, у неё голосок, похожий, как у Анны Герман, которая умерла.

– Это у тебя в голове голос Герман, здесь, тук-тук, галлюцинация. Люди в горячке ещё не такое видят. Отец Лёни от шпионов прятался, кричал: «Нихт, нихт!» – и мышей ловил.

Катя была сбита с толку, растеряна, она прошла на кухню, убрала рюмки, бутылку, ей хотелось верить, что всё тук-тук и обман.

– Я себе в чашку ещё коньяк бухнула, так не пить, что ли? – робко спросила Катя.

– Кофе пей, помогает, и я с тобой, давай чашками поменяемся, мне с коньяком. – Катя слышала голос Ирины Игоревны, и ей казалось, что она всё понимает и не понимает ничего, единственное слово, которое крутилось в её голове, это: «Женя, Женя, Женя».

Раздался звонок. Катя вздрогнула, встала. Ирина Игоревна молчала. Вдвоём они вышли в прихожую.

– Вовка, это ты? – спросила Катя.

– Нет, это я, Женя, Евгений Леонидович, мать здесь?

– Я здесь, Женя, сейчас, – ответила Ирина Игоревна.

Катя оробела от громкого голоса Евгения и долго возилась с новыми замками. Когда дверь открылась, на пороге Катя увидела капитана полиции, грозного и безумного Евгения и за его спиной кошмар и ужас, которого, по мнению Ирины Игоревны, не было.

– Что у вас происходит? В подъезде на меня напала голая женщина, прижала к стене и стала целовать, чуть не задушила. – Глаза его были вытаращены, свободной рукой, рукавом он тёр свои губы, затем поднял вторую руку, к которой наручниками была пристёгнута рука большой голой женщины. – Я задержал её.

Катя хотела было начать рассказывать, но Ирина Игоревна остановила её жестом и сказала:

– Пошли к отцу, а то он остынет.

IX

В квартире Варшавских стоял крепкий запах горелого кофе.

– Турку сожгли? – спросил Евгений.

Он отстегнул наручники и освободил пленницу.

– Отец робусту свою варил и забыл газ выключить. – Ирина Игоревна стояла на пороге комнаты.

Тело Варшавского лежало на полу возле стола.

– Он сидел за столом, а потом, бух, упал. Мы слышали, как он упал, – вступила в разговор Катя.

Евгений достал айфон и сделал несколько снимков тела отца и поверхности стола – для протокола.

– А вы что нам скажете? – спросил Евгений голую женщину, целиком она не умещалась у него в глазах.

– Надо постелить плёнку, потом простынь, переложить тело с пола на диван, затем раздеть и связать, пока не окоченел.

Ирина Игоревна и Катя занялись диваном, а Евгений поднял отца на руки.

– Тяжёлый. Какой тяжёлый человек, – невольно вырвалось у него.

– Давайте подержу, мне не трудно, – сказала женщина и забрала тело отца у изумлённого Евгения.

На её руках Леонид выглядел ребёнком в жёлтом худи.

– А вы, собственно, кто и почему здесь присутствуете? – капитан достал айфон и сделал несколько снимков, посмотрел, женщины на экране монитора не было. Был отец, скрюченное тело висело в воздухе.

– Удалите это безобразие! Я не в прятки играю, меня нет, я не существую. – На глаза голой навернулись слёзы.

Евгений взял у неё отца и положил тело на бурую, опалённую языками солнечного пламени простынь. В этот момент ему показалось, что он знал её раньше, может быть, видел. Незнакомка смотрела в пол, веки прикрывали крупные, сообразные росту и размеру головы глаза. Бумажного тона кожа не имела следов загара или нижнего белья. Евгений профессиональным взглядом криминалиста оценил тело в целом. Пупок и прочая анатомия – без индивидуальных особенностей. Ниже голени следователь различил тонкие вены без признаков цвета. На ногтях, на руках и ногах – розовый перламутр, возможно, бесцветный лак. Возраст женщины – от восемнадцати до тридцати. Комплекция в норме, сходства с другими – никакого.

– Не трогай её, умрёшь, это – смерть! – прошептала Катя и, по-мексикански полоснув себя по горлу, выкатила на Женю страшные глаза. В этот момент он по-детски прерывисто вздохнул и замер в озарении: «Да, музей! Да, мраморная – из музея. Да, там нельзя руками трогать. Они все – тихое совершенство, все на одно лицо». Он поднял руку, губы незнакомки открылись и в набухшей запахом сгоревшей робусты тишине прозвучали знакомые слова:

– «Душа имеет начало и конец, а пространство бесконечно, в этом есть смысл». – Интонация была совершенно его, отцовская, но голос женский, совершенно ангельский. – Он был забавным, удивительным. В меру фантазии создал меня, и в итоге я стала такой вот, что вы видите. Мне не стыдно, не больно и не страшно. Нет у меня привычки и навыка умирать. Я не знаю, что происходит, когда умирает душа. Думаю, слышит лампочка щелчок выключателя или уже нет, не знаю, не разбираюсь в законах физики, но хотела бы проститься с вами, знакомыми и близкими мне людьми!

Голая обняла Ирину Игоревну. Евгения обнимала так долго, что Кате сделалось больно. Но когда голая оторвала её тело от пола, то она испугалась, а потом сразу стало весело и щёкотно внутри, как в падающем лифте.

В глазах лежащего на диване профессора отражался утративший всякий смысл потолок. Ирина Игоревна опустила веки на глаза, разгладила морщины на коже и укорила мужа словами:

– Всё хорохорился, строил из себя, а получилось не бог весть что.

– Ты сказала… Мама, ты сказала что-то? – спросил Евгений.

– Так, сама с собой. Скучно ему без нас.

Минутные увлечения мужа не волновали Ирину Игоревну. Она их называла тренингами, типа, люди выходят в море и возвращаются, покоряют ледяные вершины и возвращаются. «Пер Гюнт не мой герой. Я не мечтаю о короне императора в сумасшедшем доме», – говорил Лёня Ирине, и она верила мужу. Её более беспокоила дурная наследственность, и теперь она волновалась за сына.

Евгений подошёл к столу, взял чашку и залпом выпил остывший кофе, перевернул чистый лист, показал его Кате:

– Так ничего не написал и кофе даже не выпил?

– Да. – Катя заплакала, ей так жалко стало Леонида Гарьевича, что она прижалась к Жене, и капитан её обнял. Внимание со стороны Евгения возбудило Катю, и она решилась на дерзкое заявление в отношении голой: – Зачем ты взяла у Ирины посмертную записку? Верни её капитану немедленно! Да, я свидетель, в моей квартире она взяла у мамы лист. Бесстыжая воровка!

– Листок на месте. Я положила рукопись на стол. – Голая опустила глаза и крупная настоящая слеза капнула на грудь.

Евгений поставил чашку на стол и взял на треть исписанный плотными каракулями лист. Ничего подобного ранее он не видел. Строки налезали одна на другую и упирались в край бумаги, – на листе упражнялся слепой! Почерк отца с отдельными буквами Евгений знал, в школе пытался подражать, но на листе читалась иная рука. Он посмотрел на мать, и она утвердительным жестом разрешила его сомнения: листок подлинный, настоящий автограф.

Мелкие неразборчивые каракули совершенно не соответствовали представлению Евгения о рукописях Пушкина и других писателей?! Литературу отца они с мамой считали пустым занятием. Другое дело дед, у деда была должность, книги и компания литераторов. Гарий Львович деньги зарабатывал! А у отца не было изданных книг и писательского значка, так, публикации в журналах. Мама говорила, что таким образом он утешает страдающее самолюбие, говорила: «В качестве историка папа не состоялся, полный нуль. Ну и большой беды в этом нет. В молодости я верила в его бобрик и блестящее академическое будущее. Ну и что?»

Леонид Гарьевич не принуждал Женю к чтению своих произведений, не интересовался его любовницами и не вникал в чувства. В личное пространство сына не вторгался, ну и Женя проявлял взаимную деликатность, не интересовался романчиками отца и ничего из его произведений не читал.

– И-и, это рукопись! – изумился Евгений. – Вижу: «пых», «пых», «пых»?

– Это имя, поэтому оно повторяется, – пояснила голая.

– Ты можешь это прочитать?

– Да, могу пересказать. Бумага, слова и знаки – они необходимы для обмана и гипноза. Вещь лежит глубже, за словами, в глубине пробелов и звучит в паузах. В паузах человек начинает размышлять: почему написано так и не иначе, обостряются слух, обоняние, просыпается совесть и сознание начинает продуцировать смыслы. Значение имеет интонация и дыхание. Книги надо читать вслух, только вслух…