Повести Варшавского - Мартьянов Сергей Николаевич - Страница 2

– Я буду за вами, – напомнил он женщине в бусах. – Схожу за кофе! – неожиданно громко, для всех объявил Варшавский. В этот момент он увидел себя со стороны. Седой, стриженный ёжиком, импозантный, светлоглазый гражданин в дорогом сером костюме и синем джинсовом галстуке. Леониду со стороны показалось, что он произвёл должное впечатление. Лицо старухи дрогнуло, может быть, она улыбнулась. Он не был уверен, сердце билось редко и так натужно, что отзывалось болью в висках, такое случалось у него и раньше, иногда.

В холле поликлиники, напротив гардероба один автомат выдавал газированные напитки, второй обещал кофе. Варшавский попробовал включить кофейный автомат, у него не получилось. Он попробовал ещё раз, заглянул сзади, проверил подключение к сети.

– Не работает. Пятый день морозы стоят, студенты всё кофе выпили, – услышал он женский голос из гардероба.

Варшавский не обернулся, потому что из автомата звучала музыка: «Бум, бум, бум – тыч, тыч. Бум, бум, бум – тыч, тыч», – и так далее. В соседнем автомате он взял банку газировки. Вода оказалась охлаждённой. Он её осторожно открыл, мелкими глотками медленно выпил всю банку. Сердце успокоилось, головная боль отошла, но странный техно-поп будоражил сознание: «Возможно, это прикол, студенты в автомат гаджет зарядили? Или – это приступ. Начало приступа хорошее, старуха явилась». Когда он вернулся в коридор, старухи не было. «Она в кабинете», – возникла неопределённая беспокойная мысль.

Леонид дождался, когда из кабинета врача вышла пациентка. Он успел заглянуть в помещение и кивнуть врачу, – старухи там не было. Тогда он обратился к женщине в бусах, которая ему сообщила, что дама в синем костюме с клюкой получила у сестры рецепты и ушла, потому что у врача была раньше. В разговор включились другие и рассказали, что синяя с клюкой была первой в очереди. Они пришли – она уже здесь была, пришла без талона, потому что в больнице своя. «Ошибся, обознался, хотя интересно было бы её встретить, да-а». – В этом настроении Варшавский мухой проскочил кабинет и с направлением в стационар на апрель покинул поликлинику.

III

Троллейбусов долго не было, Леонид почувствовал это, ощутив сильный голод. Мысль возникла неожиданно, сама собой, он зашёл в магазин. Варшавский никогда не покупал маленькие бутылочки, всегда брал нормальную и больше. С детства въелось, отец говорил, когда покупал водку: «Что мы – дети?», – и брал пол-литровую. Юмор в этой шутке состоял в том, что Гарий Львович был детским писателем и работал в «Пионерской правде».

Леонид взял, как обычно, дагестанский коньяк с Пушкиным на этикетке, хотя там был нарисован не Пушкин, а профиль Багратиона в бакенбардах. Фирменный знак Кизлярского коньячного завода нарисован был так ловко, что генерал походил на поэта. Варшавский всегда говорил: «Дайте мне Пушкина», – и получал без ошибок бутылку «Багратиона», тоже шутка. Там же Леонид взял аппетитную, красного цвета сырокопчёную нарезку. Продавщица предупредила его, что это конина?! Он махнул рукой в смысле «ну, и хорошо» и вернулся на остановку.

Народу собралось много, троллейбусов по-прежнему не было, люди топтались на морозе, желающих присесть на скамейку не было. Варшавский глотнул несколько раз из горла. Коньяк отдавал спиртом, чувствовалась дубовая бочка, никаких ванильных и фруктовых ароматов. «Пушкин» особенно хорош на морозе. Коньяк мужской, жёсткий. Он убрал бутылку во внутренний карман пиджака. Нарезка оказалась на редкость хороша. Леонид трижды себя похвалил, что глаз-алмаз высмотрел то, что надо, и цена небольшая, и на вкус – вещь.

Троллейбусов по-прежнему не было, ноги стали остывать. В стороне от остановки он увидел машину дорожно-постовой службы и направился в её сторону. Возле машины профессор нашёл капитана полиции. «Надо же, четыре звёздочки, как на коньяке, как у Женьки», – удивился совпадению Варшавский. Первым движением его души было желание угостить капитана коньяком, но он моментально отмёл идею как вздорную, и просто спросил: «Кого ждём?» Капитан позвонил начальству и сообщил, что ждём приказа на открытие движения для транспорта ещё минут пять, десять.

В переполненном троллейбусе было тепло, но места Варшавскому не досталось. Он стоял и размышлял, что сварит робусту, положит в турку три ложки Лаваццы Бурбон Интенсо, немного перца, соли и сахара три ложки. Сначала съест густую кремовую пенку, потом медленно, наслаждаясь пряным ароматом, не отрываясь и не отвлекаясь, до дна выпьет чашку липкой робусты. Его вниманием овладела дама в белом пуховике, в белой шапке. На взгляд Леонида, она была старовата. «Ляля в одеяле, вырядилась невеста, ставлю десять к одному, что у неё валенки белые?!» – Он так заинтересовался её обувью, что продвинулся по проходу троллейбуса. Дама действительно была в белых сапогах. «Да, крашеный мухомор. Да, она пьёт и курит, но ещё ничего, тело есть». – Романтические мысли согрели Леонида. Он хотел глотнуть из бутылки в троллейбусе, но разумно воздержался.

IV

Профессор жил в старом четырёхэтажном доме из красного кирпича. Ему нравилось в этом доме всё, широкие дубовые перила на литых чугунных балясинах, продавленные жильцами ступени, широкие площадки. Даже запах дома, слегка вонючий, сравнимый с ароматом сыра, хороших вин, старой мебели и древних архивов – нравился.

На третьем этаже он невольно остановился, чтобы передохнуть, отдышаться, одна из трёх дверей была приоткрыта, он хорошо слышал голос Кати. Соседка разговаривала по телефону про мясо и колбасу. Варшавский прислушался: «Где я тебе телячью колбасу возьму, нету… да-да, если на рынке, баранину, баранину купи… в магазине чурки есть, баранины нигде нет, нет… что они жрут, я не знаю… сделаю тушёную в горшочке с овощами… да-да с перцем, без картошки, чебуреки сам себе делай, я только готовые могу жарить!» – звонко, детским голосом кричала в телефон Катя. Профессор толкнул дверь и постучал, Катя вышла в прихожую, выкатила круглые удивлённые глазищи и жестом пригласила Варшавского зайти.

– Да, всё, ко мне пришли, жду, приходи. – Она отключила смартфон. – Это Вовка дверь не закрыл. Вы заходите, заходите, – пригласила она Варшавского.

– Живём в соседях, а я у вас не был ни разу. – Леонид снял дублёнку, шапку, в пиджаке топырилась бутылка. Он достал её, отдал Кате: – По дороге грелся, троллейбус долго ждал, замёрз, понимаешь.

Катя Жирова занимала большую двухкомнатную квартиру. Родители её развелись и разбежались. Отец в Москву уехал, мама в Питер. Муж ушёл, оставил вещи, сына и фамилию, всё ей. Долго она не куковала, в квартире поселился сожитель, иностранец из Турции. Варшавский не знал, как его зовут, и не здоровался с ним, когда они встречались в подъезде, турок тоже не навязывался.

– Хорошо вы устроились, можно я в туалет загляну. Ах-ах-ах, – похвалил он хозяйку, – лучше, чем у меня. Шикарно отделали квартиру, как в Греции, всё есть.

– В Турции! Это всё Селим. Я только обои и плитку выбирала. Он меня с Вовкой в Анталию на пляж отправил. Пригнал своих, они быстро всё сделали. – Катя работала в больнице и дома ходила в медицинской спецовке: в зелёных штанах и розовой лёгкой блузке с короткими рукавами. Она достала бокалы, нарезала твёрдый с дырами сыр.

Сквозь широкие стеклопакеты солнце заливало кухню радостью. Аромат молотого кофе и натурального сыра наполнил столовую.

– Здесь тёплый пол, – не оборачиваясь, чувствуя, что он смотрит на её босые ноги, сказала Катя.

Варшавский крутанул бокал, маслянистый коньяк медленно стекал по стенкам. Катя подошла к нему, он крутанул бокал ещё раз, – у неё были добрые голубые глаза.

– Давай выпьем по-эстонски, – предложил Варшавский.

– Это как?

– Молча, так они пьют после двенадцати ночи. – Леонид приложил палец к губам, посмотрел в голубые глаза.

Катя тоже приложила палец к губам, сделала серьёзное лицо, и они выпили, не отрываясь глазами друг от друга.