Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 9

— Прочь от двери! — раздалось изнутри. — На три шага назад!

Створка вылетела со второго пинка, едва не скинув за перила Евсеича, вынесенная ногой Рахима. Завхоза буквально за шиворот отдёрнул в сторону Горбатюк.

— Спаси его, сержант, — громко, требовательно, но не властно-командно донеслось от него. Когда мы уже вносили дверь с майором в коридор. Для того, чтобы начать перешагивать там через брошенные на проходе носилки и цепляться за лавки, стоявшие вдоль стен.

Майор выжил. И это было, пожалуй, одно из тех немногих чудес, что бывают в жизни каждого хирурга. Те, которые запоминаются на всю жизнь. Но думать об этом было почти так же тяжело, как и оперировать, требуя то растворы, за которыми приходилось бегать сёстрам, то лампы, которые пришлось держать сперва санитарам, а потом бойцам, сменившим их по команде капитана. Я благодарно кивнул ему, не отрываясь от работы. А её было много.

А когда она закончилась — вышел на крыльцо.

Дверная створка, скалясь здоровенными выдранными из порога гвоздями, два из которых сейчас украшали клочки чьей-то формы, лежала там же, куда упала. Возле неё стоял Пётр Семёнович, устало потирая шею и затылок.

— Спасибо, сержант, — негромко проговорил он. Я только покосился на него, ставя локти на перила и склоняясь, давая, наконец, отдых спине. — Жить будет?

— Посмотрим, — безо всякой охоты отозвался я. И добавил положенное, — товарищ военврач третьего ранга.

Он только досадливо махнул ладонью.

— Вы были правы. Коридор и вправду никуда не годится. И двери закрытыми должны быть летом в школе, а не в госпитале, — было заметно, что слова эти дались ему с трудом. Но опытные люди гораздо лучше умели видеть собственные ошибки. — Что, по вашему мнению, ещё стоит поправить?

Подошедшие завхоз и фельдшер стояли рядом, на этот раз со мной, а не с Загорским. Но кивали в такт его словам точно так же, как и до этого, когда были против предложенного мной. Пятна и кляксы на полу крыльца и коридора подтвердили, кажется, версию о целесообразности двух потоков сортировки. Даже при поступлении всего пяти человек.

Я глубоко вздохнул. И ещё раз. Пульсирующая боль в висках и затылке никуда не пропадала, хоть обвздыхайся. От меня ждали ответа три взрослых человека, молчать было невежливо и глупо.

— Лавки вынести. С двух правых кабинетов тоже двери снять. Из них столы соорудить, на козлы какие-нибудь пристроить в палатах вдоль стен, — Для меня это было логично и очевидно. Но не для правил военной медицины сорок первого года, которая просто пока не успела набрать страшной статистики. Которую я, кажется, хоть немного, но улучшу.

— Там же у нас перевязочная, — пробубнил Евсеич. — И операционная.

Я уже видел, когда напрягал до боли глаза, когда требовал лампы. Окно там одно, выходило на северную сторону, и света в нём было — одно название. Оперировать в том помещении — всё равно что шить в поздних сумерках или под одеялом. Школы, конечно, строили без учёта военно-медицинских нужд. Но головой-то подумать можно было?

— Пойдёмте со мной, — вздохнув в последний раз, я оторвался от перил. Гудевшие плечи протестовали. Голова, гудевшая не меньше, запоздало напомнила, что следовало бы как-то обратиться к мужчинам: коллеги, например, или товарищи. Опять не подумал. Но они втроём пошли за мной и так.

Идя по коридору, заглядывал в каждую дверь. Классы, классы, учительская, кабинет директора, библиотечка, маленькая, сельская, трогательно-милая, с большим плакатом: «Книга — огромная сила!» за авторством Владимира Ильича. И наконец, угловой класс в дальнем конце, с тремя большими, пусть и заложенными до половины мешками с песком, окнами. На южную сторону. Годится, даже более чем.

— Так, — я встал в дверях, обводя взглядом стены с портретами деятелей культуры и политики. Над доской висела табличка: «Наш класс — образцовый». — Операционные столы лучше ставить тут, к окнам ближе. Света должно хватить. При сортировке тяжёлых сюда сразу, в соседнем классе подготовим вторую перевязочную. Лёгких при входе направо, в ту, прежнюю операционную.

Евсеич закашлялся:

— Так ведь парты-то таскать надо! Инструменты, всё что приготовили уже — тоже переносить? А у нас людей, почитай, раз-два и обчёлся, грузчиков-то нету, не санитарам же…

— Санитарам, — перебил его я. — Именно санитарам. И врачам. Когда коридор освободится, работать легче станет всем.

Спокойным, ровным голосом, как о вещах, самих собой разумеющихся и бесспорных, как цитаты товарища Ленина, все эти новости воспринимались как-то проще. Ну и встал я так, чтобы светлый мудрый прищур Ильича будто подтверждал мои слова. Хотел возле портрета товарища Сталина остановиться, но решил, что перебор.

Загорский, стоявший в дверях, резко шагнул вперёд. Он смотрел на лица своих и моих коллег, и видел, что они уже согласны, и со мной, и с товарищами на портретах. Я перевёл взгляд на Рахима, который стоял в дверном проёме и смотрел так, будто ждал разноса.

— Чего? — уточнил я у него настороженно.

— Виноват, товарищ сержант. Напутал я с раненым, — низким голосом сказал санитар.

— А чего вы его-то схватили первым?

— Так ведь кричал… Громко… — видимо, совсем смутившись, ответил еле слышно он.

За окнами заорал петух, а вслед за ним — ещё один.

— Слыхал? — качнул я головой в сторону звука. — Тоже кричат. Вы же их не тащите сюда?

И улыбнулся. Передышка и возможность хоть немного расслабиться была очень кстати. Рахим несмело улыбнулся в ответ.

— Ребятам скажи то же самое. Не надо хватать всех, кто орёт громко. Тот, кому совсем худо, орать не станет — сил нету у него. Смерть, бывает, тихо подкрадывается, не каждый разглядит. А время, сам видел, дорого очень. За дверь спасибо.

Он только кивнул, не сказав ни «Служу Советскому Союзу», ни «Да». Но было видно, что и без этого всё понял, запомнил и своим расскажет.

— Лавки из коридора и парты отсюда — во двор. Здесь всё лишнее убрать, оставить пол и стены. Евсеич, нужна будет вода, хлорка, чистое бельё и инструментальные столы, три, а лучше пять.

— Откуда⁈ Ничего ж нету! — начал было он, но я тут же перебил, зная по опыту, что таких не переслушать.

— Список давайте, Иван Евсеевич.

— Какой? — он едва не икнул от неожиданности и поправил суетливым движением перемотанную изолентой дужку очков.

— Того, чего нету. У вас же есть такой?

— Как не быть? — он с готовностью распахнул свою амбарную тетрадь, которую держал подмышкой, и мгновенно протянул три листа, исписанных убористо, меленько, с обеих сторон. Не хватало очень многого.

— И второй список, — я требовательно вытянул руку.

— Какой второй? — теперь он точно икнул.

— Того, что есть.

— А… — его даже жалко почти стало. Но жизненный опыт, для санинструктора не характерный, а вот для бывшего заведующего отделением, а тем более для фельдшера с передовой, сбоев не давал. И с такими бюрократами-жалобщиками-кладовщиками, у которых никогда ничего не хватало, я справлялся не раз. Пусть радуется, что список списков у него не прошу. Но он собрался быстро и зачастил, поглядывая, будто ища поддержки, на Загорского:

— А я писарь что ли⁈ У вас одного работа будто есть, а остальные тут ваньку валяют⁈

— Про Ваньку ничего не знаю. Вот то, что целого майора едва не уронили, да так, что живым и не подняли бы — видел. И то, что инвентарь и препараты пришлось по всем палатам бегать собирать — тоже. Поэтому никак без перечня, полного, до последней иголки и бинта — чтоб знать, где что лежит. А кроме того — всё, что может пригодится. И в госпитале, и по соседним дворам, и по всей деревне, и даже по округе.

— Это-то зачем? — ахнул он.

— Затем, что когда Пётр Семёнович или я скажем: «доставить доски для шинирования раненых», нам некогда будет слушать про «у меня нету» и «а где мне взять»! — приплёл я Загорского, который даже вздрогнул. — У нас под руками будут красноармейцы кровью исходить, у которых внутри осколки и пули внутренности в фарш с костями превратили! И им, и нам будет всё равно, откуда найдутся доски, шесты, палки или прутья для шин, полотно для бинтов и салфеток и всё остальное! Нету — роди!