Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 49

— Я, товарищ военврач первого ранга, — отозвался сразу, хоть и думал о другом. О том, что в прошлый раз проскочило как-то мимо.

Ленинградский доктор не стал «мыться» раствором Спасокукоцкого-Кочергина, в двух тазиках, где в первом полупроцентный, а во втором — пятипроцентный раствор нашатыря, а потребовал обычного спирту. И руки после обработки поднял вверх, наблюдая за тем, как спирт стекал к локтям вниз. Я тоже делал так же, а вот Петров и Губерман держали ладони пальцами вниз.

— Грубовато, но эффективно, хорошо, — кивнул Владислав Осипович. — Скальпель!

Я смотрел за его руками, думая о разном, успевая ассистировать. Но что-то в одновременно лёгких, но чётких и резких движениях профессора продолжало настораживать. Не то слишком уж широкие разрезы, не то странный подход к сохранению тканей. Нас логично учили, что чем меньше шов, тем быстрее заживает. И что вторым по важности, после сохранения пациенту жизни, было сохранение функций поражённого органа. То, как Данайтис иссекал и отбрасывал в эмалированный тазик, напоминавший по форме человеческую почку, осколки хрящей гортани, оставляло крайне мало шансов на то, что Горбатюк будет говорить вообще, не говоря уж о том, чтоб сохранить свой ливановский хрипловатый бас-баритон.

— Делаем трахеостому, коллеги, — сообщил профессор очевидное. И я понял, что капитан разведки имел все шансы потерять не только голос, но и способность дышать иначе, чем через дырку в горле. Но лезть под руку ленинградскому светилу, только что выкусившему костными кусачками последние два участка повреждённых хрящей, не стал.

Узловые швы на шее Горбатюка смотрелись неприятно. Тканей было удалено много, горло смотрелось будто пережёванным. От раны гортани тянулся марлевый «хвост», выполнявший функцию дренажа. Сверху наложили асептическую повязку. Радовало то, что обработанное мной поле для разреза начиналось буквально на полпальца ниже голосовых связок, и их, возможно, ещё удастся сохранить. Тогда у Степана Марковича останется возможность разговаривать, пусть и затыкая для этого отверстие в трахее пальцем. А ещё очень волновало то, что я снова ничего не мог сделать. И не мог понять, что же именно меня так настораживало в работе именитого коллеги. Это уже начинало раздражать. Или продолжало. Наверное, именно поэтому я не обратил внимания на то, что давешних лейтенантов в коридоре было уже человек пять. И не посмотрел, куда шёл отдышаться-передохнуть перед следующей операцией.

— Ну что ты ломаешься, дугочка? Не убудет же. Ты шоколад любишь? — донёсся из сумерек знакомый голос. И я одновременно и ускорился, и стал двигаться тише.

— Как вы смеете⁈ Вы — советский врач! Вы — мой боевой товарищ! — Катя задыхалась от негодования. Не ярости, не ненависти — от отвращения и непонимания.

— И чего? Один товагищ не может пегеспать с дгугим? Подумаешь, дел-то! — судя по его частому дыханию, успел я в последний момент. О том, что произошло бы дальше, думать не хотелось.

— Губерман! Прекратить! Оставьте Белову в покое! — резко сказал я, выходя из-за куста шиповника.

— Ай! — он сперва отскочил, едва не упав, а потом, узнав меня, перешёл на сиплый щипящий визг. Тоже, видимо, не желая огласки. — С какой стати я, старший военфельдшер, должен подчиняться тебе, сегжанту⁈ Тем более из-за пгостой фгонтовой б…

Договорить ему я не дал. Короткий резкий крюк левой сложил добермана пополам и уронил его набок в позе эмбриона.

— А вы, товарищ сержант, и впрямь нарисуйте мне, пожалуй, где та печень находится. Вона как оно у вас ловко выходит, — от негромкого голоса ойкнула Катя, а я только развернулся на него. И узнал Стасова, того самого старшего военфельдщера, с которым мы не совсем удачно познакомились сегодняшней ночью. Или вчерашней?

— С удовольствием, товарищ младший политрук государственной, — сказал я, разгибая локти, выходя из правосторонней боксёрской стойки, которую тело приняло само.

Он хмыкнул, глянул на начинавшего подвизгивать на вдохе добермана-полупинчера, кивнул мне — и растворился в сумерках так, будто его поглотил куст шиповника.

Глава 21

Вот это номер

— Чья работа с Кохером? — спросил Данайтис, раскрывая рану над раскуроченной лопаткой майора

— Моя, товарищ… — закончить я не успел, он перебил меня сухо:

— Во время работы званиями разрешаю пренебречь. Кто учил такому?

— Война научила, Владислав Осипович. Что под руку попало — то и использовал. Отломки кости без фиксации были бы хуже, там любое движение — смерть.

— Не надо говорить это слово при работе, сержант, — теперь в его резком голосе мне показался акцент, но уже другой. Я не успел подумать о том, какой именно — удивление неожиданной суеверностью опытного хирурга помешало критическому мышлению. Хотя, я знавал и тех, кто очень пристально следил за тем, с какой ноги входить в операционную.

— Именовать врага лишний раз не стоит, — теперь акцента уже не было. — Лучше говорить «угроза жизни».

Мы переглянулись над масками с Петровым и кивнули. В каждой избушке — свои погремушки, как говорил мой друг Витя Зайцев. Царствие ему небесное.

— И со скобками придумано оригинально. Вы, сержант, после войны в Академию поступать не думали? — неожиданный вопрос едва не заставил меня выпустить ранорасширитель. Но не заставил, конечно.

— Наверное, я лучше после войны об этом подумаю, — только и смог пробурчать я.

— Не затягивайте, сержант. Ваши знания и ваши руки должны служить народу, — уверенно сообщил профессор, раздвигая отломки лопатки. — Война скоро закончится.

Я промолчал. Точно зная, что вот тут светило дал маху.

Всё шло своим чередом. Вернее, тем, который я принимал за свой черёд, попривыкнув чуть к непривычному хвату скальпеля и технике разрезов, которые сам делал бы меньше, значительно меньше. Ну, может, это какое-то новое слово в хирургии, не пережившее испытание временем. Но когда, отойдя от препарирования сосуда, место поражения которого надо было найти и наложить швы, зажим в руке Владислава Осиповича нырнул в сторону от корня лёгкого, я напрягся.

Раздвинуть бранши сейчас — порвать грудной отдел аорты. Смерть майора тут, на столе, за считанные секунды. Без вариантов.

Второй зажим встал в мягкие ткани возле самого позвоночника, рядом с другим. По идее, для того, чтобы облегчить нам доступ. Вот только с той стороны доступ нам сейчас не был нужен. А пересечение тканей в той проекции привело бы к повреждению сердечных ветвей нервов симпатического ствола. Значит — страшная, катастрофическая аритмия или остановка сердца, запустить которое я не смогу даже с дефибриллятором. Которого всё равно нет. Неожиданное решение для поиска источника кровотечения, очень странное. Любое из этих движений убьёт Привалова. Любое можно будет списать на случайность — истончившиеся стенки сосудов, болевой шок, сочетание факторов. Правда, только если исключить в этом уравнении два неизвестных. Меня, с опытом хирургии куда большим, чем доступен вчерашнему студенту, и… и диверсанта-убийцу в белом халате, под маской, забрызганной кое-где кровью красного командира!

Я присмотрелся внимательнее к доктору из Ленинграда. Белёсые брови, капли пота над бровями, которые убрала салфеткой сестра. Но вот что-то во взгляде его никак не давало мне покоя…

Образ из моей старой памяти всплыл сам, рывком, внезапно. Тот самый реферат, что я готовил на третьем или втором курсе. Владимир Андреевич Оппель, гениальный военный хирург, в анатомическом театре, с учениками. Я помнил это фото, и помнил фамилии, значившиеся под ним. Был там и Данайтис В. О.

Вот только лицо на том фото было другим!

И это не объяснялось разницей в почти двадцать лет, которую мгновенно ускорившийся мозг высчитал сразу — у того врача и у этого были разные строения черепов. Да, похожие, скандинавского или арийского типов, но то лицо на фото было короче, скулы чуть шире, а вот надбровные дуги и линия носа — совершенно точно другими.