Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 18

— Переложим часть груза, старшина. Там, по оврагу да по мосткам переколем половину, — выдохнуть получилось со второго раза.

— Добро. Командуй, — а вот он ответил почти ровно.

По моему примеру все сдёрнули накидки, сложили их втрое-вчетверо, перекладывая получившимися лентами, пуская «волной», драгоценные флаконы. Удивительно, но разбилось только три штуки, на «женской» волокуше. На неё накидал упаковок с перевязочными пакетами, забрав основной груз ящиков. Объём прибавился раза в три, но вес удалось убрать. Впереди оставалось совсем немного дороги под ветками, дальше выходили на открытое место, по оврагу должны были дотащить без помех. Гаврила только кивал, затягивая узлы туже. Между собой почти не разговаривали — дыхание берегли, да и понятно всё было без слов.

Когда из-за деревьев позади опять бесшумно появился Палыч, почти закончили.

— Поспешать надо, Гаврила Ильич, — негромко, но твёрдо сказал охотник.

— По коням, — махнул Тимофеев. И гонка продолжилась.

Когда на рассвете впереди показалась околица Перегоновки, я был почти готов к тому, чтобы встать. Или лечь и сдохнуть. Удерживали вертикально только белые лица женщин впереди, что время от времени оглядывались на нас с Саней. Наверное, пыхтели мы хуже лосей. Странно, но когда увидел знакомые плетни, открылось будто бы второе дыхание, и на взлобок, на котором стояла деревня, только что не летел. Подбежавшие бойцы расхватали наши «саночки», впрягаясь по двое-трое, и утащили их наверх. Упасть захотелось ещё сильнее.

— Рано, сержант, — рука Тимофеева будто за шкирку подхватила, хоть я вроде и не падал. — Выходиться надо, как коню, а то запалишься-зайдёшься. Неспешно пешочком до госпиталя, там водички хлебнёшь, так и полегчает.

Я послушался. В том, как выхаживать коней, он наверняка понимал больше моего «ничего». Гудевшие ноги, спина и голова и в самом деле стали чуть меньше стонать, когда входил в распахнутые створки ворот палисадничка. А когда Пал Палыч, от которого третий день не пахло спиртным, поднёс ковш с ледяной водицей — совсем лучше стало.

— Лида? Чарная? — голос Кати Беловой дрожал.

— Катя? Катюша моя! — вскрикнула еле двигавшаяся медсестра и кинулась навстречу Беловой, слетавшей с крыльца.

Они обнялись и осели на опилки, которыми был засыпан пятачок перед школой, заливаясь слезами, тараторя что-то наперебой.

Выходило, что Лида и Катя, две подружки со школы, на сестринские курсы записались вместе. Одновременно их окончили с отличием и отправились на фронт, где одна попала в 192-ю горно-стрелковую, а вторая — в 58-ю. Которой больше не было.

Бойцы обходили рыдавших подружек, не тревожа. Я, обливаясь водой из ковша, прыгавшего в руках, думал о том, сколько ещё прольётся таких слёз при встречах тех, кого разметала война, и в ближайшие пять лет, и после. Помню, смотрел какую-то передачу о ветеранах. Там два боевых товарища встретились через семьдесят лет после Победы. Глядя на их встречу, рыдала вся студия. И вся, наверное, страна, кто смотрел трансляцию по телевизору.

— Рахим, тряпки в сторону, потом разгребём. Растворы Рингера и Петрова в каждую из операционных по пять флаконов, под лавками возле окон, чтоб под ноги не попались никому. Петров справа, Рингер слева, чтоб наощупь можно было подхватить. Оставшиеся — куда Евсеич скажет, — велел я проходившему мимо санитару. Он только кивнул и замахал руками своим, повернувшись к нашим «саночкам».

— Товарищ капитан! — голос Гаврилы был ровным и спокойным, будто это не он пробежал маршем пару вёрст пересечёнки с грузом за спиной и с пулемётом наперевес. — Разведгруппа задачу выполнила. Потерь нет. Уничтожено восемь гитлеровцев, спасены двое пленных. Медикаменты в расположение доставлены. Только малость шумнуть пришлось. Разрешите принять замечания?

— Молодцом, Гаврила, не подвёл! — Горбатюк, видимо, не был в духе давать замечания. Он подошёл как-то чуть ли не порывисто и крепко обнял Тимофеева. — Ох ты! Окся, ты, что ли?

— Я, товарищ капитан, — переводя дух, ответила военфельдшер.

— Вот так встреча… Ладно, о былом потом. Давай сразу в госпиталь, медпункт то есть. Поступаешь под командование Петра Семёныча, Николин проводит, — он кивнул на меня. — Ну что, сержант, пока хватит лекарств?

— На первое время хватит, товарищ капитан, — улыбнулся я. И добавил, — Спасибо, Степан Маркович.

— На здоровье. Дуй в госпиталь, Семёныч Оксю по Финской ещё помнить должен, сразу к делу приставит. А поговорим потом, — и он пошёл рука об руку с Тимофеевым к соседней избе, махнув Палычу с Саней, чтоб шли следом.

Трофейное оружие, а главное — пулемёт, наверняка пришлись Горбатюку и его бойцам очень кстати. Нам же было кстати всё остальное, от перевязочных пакетов до последнего клочка бязи. Евсеич, стоя в дверях со своей амбарной тетрадью, описывал всё, что вносили, слюнявя карандаш и время от времени поправляя норовившую сползти дужку очков. В голосах медсестёр появилась если не радость, то какая-то уверенность в том, что завтра будет, чем перевязывать раненых, не пуская на лоскуты последние простыни. Стираные бинты, портянки, косынки, полосы из белой и цветной ткани, полоскались на ветру, прижатые к бельевым верёвкам расщепленными палочками. Пятна крови, которые, конечно, невозможно было отстирать, смотрелись на них тревожно. Если думать о том, что некоторые бинты сматывали с мёртвых — ещё тревожнее.

После такого марш-броска оперировать сразу стал бы только убийца или самоубийца. Поэтому пришлось подождать, пока руки перестанут ходить ходуном, сидя на лавке у крыльца, как старый дед. Глядя за тем, как Катя перезнакомила Лиду со всем персоналом, как пара «ходячих» раненых уже начинали кадрить новенькую медсестричку, не зная о том, что ей выпало в эту ночь и до неё. Вряд ли даже задумываясь об этом. На войне, кто бы что ни говорил, многое проще, гораздо проще, чем в мирной жизни. Знакомства, дружба, любовь… Выжить только гораздо сложнее. И, наверное, эти вещи были связаны между собой.

— Иван Николаевич! — донёсся из коридора напряжённый до звона голос Загорского, и я подхватился с места бегом.

Майор надумал помирать. Пульс и давление упали, и если бы Маруся, светловолосая медсестра со вздёрнутым носиком и глазами на мокром месте, не отметила бледность и изменение дыхания — героя потеряли бы непременно. Дежурства в палатах были невозможны, потому что сестёр было меньше, чем палат, «ходячих» я пока не успел обучить тому, что нужно приглядывать за соседними ранеными, и как это надо было делать. Подумать — подумал, а научить не успел.

Когда вбежал в палату, Пал Палыч втягивал из пузырька в шприц, кажется, камфору, судя по запаху. Руки его по-прежнему не дрожали, но перегар больше не перебивал хвойно-травяной, свежий, хоть и приторно-аптечный аромат. Я приступил к непрямому массажу сердца.

— Осторожнее, сержант! На нём же живого места нет! — предупредил Пётр Семёнович.

А то я не знал? Своими руками вчера три часа «законопачивал» все дырки на спине майора. Повезло, что глубоко осколки не проникли, лёгкое было пробито только одно, и ни брюшная полость, ни почки, ни позвоночник не пострадали. Не повезло, что не было рентгена под рукой, чтобы это подтвердить и исключить наличие случайных кусков немецкого железа в русском герое. А ещё не повезло потому, что у части аккуратно наложенных вчера швов были все шансы разойтись — при нажатии на грудину рёбра расходились заметно. Но другого способа запустить сердце не было — дефибриллятор в СССР придумают только в 1952 году.

Я видел, как начинала сочиться кровь из-под повязок, видел, как бледнели сёстры и санитары. Но продолжал будто вколачивать грудь майора в лавку. И на третьем или четвёртом подходе услышал на сонной пульс. Слабый, но вполне самостоятельный.

— Не в мою смену, — вырвалась сама собой дурацкая фраза из какого-то сериала, которую регулярно говорил кто-нибудь в отделении. Потом, на «передке», я тоже часто слышал её. Только на той войне её говорили непременно с юмором, и непременно с чёрным, а на гражданке — с каким-то смешным теперь пафосом.