Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 12

Сквозное предплечья. Кисть уже синеет, а кровотечение всё равно есть. Кто ж затягивает жгут под локтем, где некоторые сосуды между локтевой и лучевой костями? Перевязать жгут над суставом, этот лёгкий, его — туда.

Кровавые пузыри на губах, зрачок реагирует, пульс есть, дыхание частое, «собачье», левое лёгкое не участвует. Пневмоторакс, давящую повязку с клеёнкой, к тяжёлым — туда.

В глазах коллег всё чаще мелькали непонимание и что-то, похожее на суеверный страх. Каждый и каждая из них помнили осмотры Загорского: размеренные, обстоятельные, хоть и казавшиеся тогда вполне оперативными. Здесь же было что-то немыслимое, без цоканья языком, без размышлений вслух. Молодой сержант будто лаял, раздавая поручения, коротко, отрывисто, так, словно каждая лишняя фраза, сказанная им, могла стоить кому-то жизни. И он берёг слова на тот случай, когда в них будет нужда и смысл. А пока его понимали по жестам рук, покрытых чужой кровью выше локтей, по движениям глаз и век — смысла в лишних разговорах не было. И все замирали и замолкали, стоило ему качнуть чуть вверх окровавленным пальцем, требуя тишины, когда он выслушивал дыхание очередного раненого. Перевязочные, операционные и палаты заполнялись, а поток всё не прекращался.

— Катя, этого в перевязочную. Осколочное правой голени, пулевое сквозное левого плеча. Время наложения жгутов не забудьте, — и раненый отъехал влево от меня, повинуясь крепким рукам санитаров. А его место занял следующий.

Темноволосый, молодой, наверное, и двадцати нет. Взгляд… я видел такой взгляд не раз, такое не забывается. Дыхание даже не собачье, а будто заячье. Под левой ключицей входное отверстие пулевого ранения. Осторожно повернув, увидел и выходное. Зрачки во всю радужку, и на свет реакции нет.

— Этого на улицу. Дальше, — слова дались тяжело, но вариантов не было.

— Как на улицу? Он дышит же! — высоким голосом переспросил веснушчатый санитар, которого вчера представили, как Анатолия. И тут же ахнул, получив подзатыльник, а потом, кажется, и пинок от Рахима, который подносил следующего раненого, взрослого бойца с головой, покрытой кровью настолько, что казалось, будто с него сняли кожу.

Катя, вернувшаяся из палаты, замерла, глядя на то, как ребята выносили темноволосого. На то, как начинали подрагивать его ноги в обмотках, цепляя расщёплённый пулями и уже во многих местах заляпанный кровью дверной косяк. Цепляя так, точно тело отказывалось уходить. Она слушала и делала то, что слышала, то, что я говорил, но глаза её то и дело скользили туда, куда вынесли бойца. Который ещё дышал, хоть и был мёртвым.

Это — самое трудное, пожалуй: научиться запрещать себе бросаться на помощь всем и каждому. Принимать ответственность за то, что темноволосых и блондинов, молодых и в возрасте уносили под яблони во двор. Зная, что здесь — полковой медпункт, а не морг. Здесь — место для живых.

— Катя, — еле слышно сказал я — Мы не поможем всем.

Она дёрнулась, будто я заорал ей на ухо. Или это от крика с улицы?

— Кто поймёт это быстрее, тому повезёт. Кто не поймёт — сойдёт с ума. Этого обезболить и в третью. Время наложения жгута я указал. Выполняйте.

Уж не знаю, что она увидела в моих глазах, но в себя, кажется, пришла. Всегда так бывает, главное — не давать себе долго думать о плохом, занять себя работой. А работы у нас хватало. Да, она, скорее всего, поплачет ночью. Может, и не только этой. Но ничего большего я для неё сейчас сделать не смогу, такие решения человек может прнимать только сам. И выбор невелик — либо прочь из медицины, либо стать одним из нас. Из тех, у кого во взглядах нет ни жестокости, ни страха, ни сомнений. Только усталость и иногда грусть того, кто точно знает цену жизни.

В дверь, едва не столкнувшись с Рахимом и Толей, выносивших под яблони следующего, влетели двое бойцов, а следом за ними — Горбатюк. На руках у них был немец в форме, кажется, обер-лейтенанта. В коридоре зазвучал нарастающий гул. Лёгкие и, кажется, даже тяжёлые смотрели на врага, как… ну да, как на врага. Как на того, кто пришёл сюда убивать и грабить, топтать родную землю, кто бомбил санитарные поезда с детьми.

— Сержант! — рявкнул капитан, перекрывая гвалт. — Этого в первую очередь!

Я не пошевелился. Вернее, продолжал двигаться, но точно не в сторону немца. Под руками у меня сейчас лежал парень с почти полностью оторванной левой рукой, и я только что, после жгута и зажимов, понял, что это был тот самый лейтенант, что встречал нас вчера у околицы. Тот, кто так ждал врача. Кровотечение почти прекратилось, но осколки кости и грязь в ране оставались и были там лишними.

— Оглох, сержант⁈ — Степан Маркович явно не любил повторять команды. Его ливановский хриплый бас-баритон переходил в рычание.

— Тут я решаю, кого в первую, — а вот мой голос больше напоминал скрип. Что-то среднее, между натягиваемой резиной жгута и тем, как скрипят воздушные пузырьки в тканях при ранении плевральной полости.

— Ты охренел, сержант⁈ — Горбатюк, казалось, сейчас начнёт стрелять.

Я кивнул подоспевшему Рахиму на лейтенанта:

— Передай Пал Палычу, чтоб готовил ампутацию, как только Пётр Семёнович освободится. Парни, не спим, вон того давайте. Охренел, товарищ капитан, виноват.

И сказано всё это было одним и тем же скрипучим, как старые половицы, голосом. Которого от молодого парня вряд ли ожидали. Как, наверное, не ждали и этих слов, и этого темпа работы. Но его, этот невозможный темп, оценить могли не все. А повторить не мог вообще никто.

— У меня тут не все до рассвета дотянут, Степан Маркович. Ваш дотянет. Орлы, не спать, я сказал!

Скрип перешёл в скрежет, прямо по нервам, и от него опомнились те, кто замер, слушая нас. Разговор капитана разведки и сержанта медицинской службы, нарушавший Устав и субординацию, основу военной службы. Прямое невыполнение приказа — прямая дорога под трибунал. Люди вспомнили о том, что были не только военными, но и медиками: санитары подхватили носилки, сёстры продолжили накладывать повязки и вводить препараты, Пал Палыч, бурча что-то неразборчиво, поспешил к операционной вслед за потерявшим сознание лейтенантом. Движение, выстроенное, выверенное и чёткой, восстановилось, механизм продолжал работать.

Горбатюк, хмурый, злой и привычно нервный после боя, смотрел на меня ещё несколько секунд. Я не видел, но чувствовал его тяжёлый взгляд, осматривая следующего. Он понимал, что бить, расстреливать и даже просто отвлекать меня сейчас, не было никакого смысла.

— Куда его? — спросил Степан Маркович тише, почти мирно, кивнув на обер-лейтенанта, которого продолжали удерживать бойцы.

— В восьмую. С конвоем, раз важный такой. Из своих никого отдать не могу, товарищ капитан, извините.

Он молча кивнул сперва мне, а потом своим, и они понесли немца в восьмую палату, ближнюю к той, разрушенной взрывом, где молодой сержант совсем недавно колотил в стену. На двери той палаты, как и на всех остальных, не снятых с петель, были крупные заметные цифры, намалёванные, судя по запаху, дёгтем. Промахнуться мимо нужной зрячему было невозможно при всём желании. А ещё капитан почувствовал, что крови на брезенте, выстилавшем начало коридора, было столько, что сапог скользил, как по мокрой глине. И в этой крови стоял тот самый молодой сержант, делая свою работу так, что даже старый пьяница Сироткин, повидавший всякого, смотрел на него едва ли не с восхищением. Руки Николина порхали над очередным раненым, как у дирижёра, которого Горбатюк однажды видел в Ленинграде, в филармонии, перед самой войной. Тот дирижёр был важным, седовласым, в каком-то длинном пиджаке, в белых перчатках и с палочкой. Этот — с коротким ёжиком тёмно-русых волос, невидимым под белой шапочкой, покрытой красными и бурыми брызгами и пятнами. И в руках у него менялись, как фигурки на карусели или картинки в калейдоскопе, зажимы.