Земля Священного Огня (ЛП) - Догерти Гордон - Страница 40

С криком Халед скатился со своего каменного ложа, кашляя и хрипя; с губ капала кровь.

— Горзам, прошу, — взмолился он.

Лицо Горзама расплылось в злорадной чернозубой улыбке, и он замахнулся кнутом; шипастые хвосты блеснули в свете факелов.

— Стой! — крикнул Паво, вставая.

Горзам замер. Глаза Халеда расширились, и он покачал головой.

Горзам развернулся, чтобы взглянуть на Паво.

— А, римлянин очнулся. Я ждал этого.

Паво расправил плечи, насколько мог, но этот гигант все равно нависал над ним, подавляя размерами.

— Это я кричал, не Халед.

Ухмылка Горзама стала шире, и он рассмеялся — долго и громко.

— Мне плевать, ты это был или он. Страдать будете оба!

Его ухмылка сменилась гримасой, и он занес кнут, готовый обрушить его на Паво.

— Может, он годен для работы? — быстро предложил Халед. — Если ты его исполосуешь, от него не будет толку несколько дней.

Горзам снова замер, затем ухмылка вернулась.

— Да будет так, — прошипел он и все равно опустил кнут.

Железные шипы обвили спину Паво, как когти, впиваясь в плоть под ребрами и лопатками, разрывая мышцы и сухожилия, вырывая куски мяса. Он услышал собственный рев, словно тот исходил от другого человека. Он рухнул обратно на каменный выступ и забился в конвульсиях, когда боль пронзила его до самого нутра. Он поднял взгляд и увидел дикие глаза Горзама и оскал гнилых зубов — тот снова заносил кнут. В голове мелькнули ужасные воспоминания детства: рабство в подвале сенатора Тарквиция и жестокие избиения, свидетелем которых он был.

И тут он увидел, как что-то блеснуло на груди Горзама. Пропавшая фалера, забрызганная его собственной кровью.

Это был не Аид. Это было хуже.

***

Прошло три недели. Три недели каторжного труда в соляном забое. Каждый день им давали несколько часов на сон, а без дневного света понятие дня и ночи для них стерлось. Их будил скрежет наконечника копья Горзама о прутья решетки, их кормили и поили, затем заковывали в кандалы и гнали к соляным кристаллам у главной шахты. Пыль здесь была такой густой, что крала дыхание из легких, разъедала глаза и жгла раны Паво от кнута, которые превратились в рубцы после почти двух недель агонии. Их губы и рты постоянно трескались и кровоточили, руки были стерты в кровь, а ноги огрубели. Они наполняли корзину за корзиной, грузили каждую на подъемник, а затем возвращались к забою с пустой. Люди работали вокруг них, кашляя и задыхаясь. Никто не разговаривал, никто даже не встречался взглядами. «Никогда не смотри стражникам в глаза, — сказал Халед Паво, — я видел, как они убивали людей и за меньшее!»

В первые дни работы в шахте Паво понял, что они находятся глубоко под землей — в четвертой из семи камер, соединенных главной шахтой. «Так глубоко под поверхностью, что мы могли бы кричать, пока легкие не пойдут кровью, и никто наверху нас не услышит», — сухо подтвердил Халед. Относя полную корзину к подъемнику, Паво взглянул вниз, в темный зев главной шахты, и гадал, сколько людей из его вексилляции трудятся в камерах внизу. Он увидел рядом другого раба, который отвлекся от работы и с тоской смотрел вверх. Паво тоже рискнул поднять взгляд. Высоко над головой он увидел крошечный белый диск. Дневной свет и мир живых. Он понял, что застыл, уставившись на него, только когда услышал шепот-предостережение Халеда. Он тут же опустил глаза; мурашки побежали по коже, когда он услышал грохот шагов, приближающихся к нему. Горзам пронесся мимо и схватил другого раба за горло. Халед и Паво могли лишь смотреть на соляной кристалл и продолжать рубить его, пока Горзам хлестал раба снова и снова, пока бедняга не рухнул. Даже тогда Горзам не унялся, нанося удары по голове, пока плоть не сошла лоскутами, а череп не проломился. Он наслаждался каждым ударом. Затем он и его товарищ пинками погнали труп мертвого раба к черноте главной шахты. Другой раб, прикованный к мертвецу, уронил кирку и вцепился в цепи, когда его тоже потащили к шахте, умоляя Горзама о пощаде. Мольбы остались без ответа, и он рухнул в бездну вслед за мертвецом. Его крики отдавались эхом, пока не оборвались резким и далеким хрустом. Монотонное, ритмичное звяканье кирок о соль продолжилось, словно ничего не случилось.

В начале пятой недели заточения Паво проснулся первым под успокаивающую мелодию зороастрийской молитвы. Голоса множества истерзанных душ в этом месте слились воедино, читая гаты, и напевные стихи эхом разносились по шахтам, словно журчание тихого ручья. Но молитва резко оборвалась при звуке удара кнута и вопля какого-то несчастного раба под его шипастыми хвостами. Он резко сел. Боль в ребрах и спине почти утихла, но жжение в легких от адской соляной пыли, казалось, становилось все нестерпимее с каждым днем. Он почесал жесткую бороду и похожие на солому, пропитанные солью волосы. Халед проснулся одновременно с ним, и они вдвоем уставились сквозь прутья на светящуюся кристаллическую пещеру. Впереди ждала еще одна долгая смена на соляных кристаллах.

Прутья соседних камер загремели от ударов наконечника копья. Паво и Халед напряглись.

— Идите пить свою воду, псы! — радостно прокричал скрежещущий голос.

Послышалось шарканье измученных жаждой людей, бросающихся к решеткам своих камер. Вскоре Горзам подошел к их камере, гремя наконечником медленнее, словно предвкушал это. В другой руке он держал кнут, словно в ожидании, а стражник с ним нес большой бурдюк с водой.

— Чашки, — прохрипел Горзам.

Он и Халед подошли к решетке, пока второй стражник готовил бурдюк, чтобы налить воды. Они просунули чашки сквозь прутья, избегая взглядов стражников, а Паво с трудом сдерживался, чтобы не посмотреть на фалеру на груди Горзама. Горзам наблюдал, как другой стражник наполняет чашки, затем взял их и протянул обратно. Паво потянулся за своей чашкой, а Халед — за своей. Его пальцы были всего в дюйме от нее, когда Горзам разжал руки. Чашки ударились об пол, и вода впиталась в соль и пыль в мгновение ока. Халед и Паво отступили назад, подавляя гнев.

— Ах, как жаль видеть, что драгоценная вода пропадает зря, не так ли? — ухмыльнулся Горзам. — Но по крайней мере у вас есть еда. — Он кивнул другому стражнику.

Тот порылся в пеньковом мешке, который нес, и достал два куска хлеба.

Когда Горзам перешел к следующей камере, Паво ткнул пальцем в твердый, как кремень, черствый хлеб, затем посмотрел на разлитые чашки с водой. Он острее, чем когда-либо, почувствовал отсутствие своей спаты. Он прижался лицом к прутьям, наблюдая, как Горзам остановился, и они с другим стражником налили воду в свои собственные чашки, а затем выдавили в нее какую-то вязкую зернистую субстанцию. Паво нахмурился, видя, как Горзам облизнул губы, а затем жадно выпил это. Стражник осушил чашку, а затем заметил, что Паво смотрит. В одно мгновение кнут щелкнул в сторону решетки камеры Паво. Паво отскочил, шипы царапнули железо там, где мгновение назад было его лицо.

Халед положил руку ему на плечо.

— У него всего две радости в жизни: одна — это выжатые семена растения радости, мака, — прошептал Халед. — Его соки успокаивают его одурманенный разум... будем надеяться, однажды он примет слишком много, и это его убьет. Другое, и, безусловно, его любимое удовольствие — провоцировать бедных ублюдков в этом месте, — сказал Халед, наклоняясь, чтобы поднять две чашки для воды. — Не давай ему того, чего он ищет. — Он сунул чашку Паво ему в руку. — Вот, выпей капли, что там остались, этого хватит, чтобы размочить во рту этот прошлогодний хлеб. В крайнем случае, возьмемся за него нашими кирками, — устало ухмыльнулся он.

Паво со вздохом сел.

— Он лишает нас воды уже два дня подряд.

— Это своего рода комплимент. Он видит в нас угрозу. Если они испортят нам еду, мы ослабнем — не настолько, чтобы не работать, но достаточно, чтобы не помышлять о нападении на него или его товарищей. — Халед кивнул сквозь прутья туда, где другой стражник давил каблуком хлеб другого раба. — В этом подземелье тысячи несчастных, а стражников всего несколько сотен.