Княгиня-служанка. Берегиня рода (СИ) - Семина Дия - Страница 15

— Ох ты ж, только этого нам и не хватало, мать Честная, и как такое князю доложить. Убили его жену, и нас не пощадят, — простонал Симеон Романович, глядя на страдания ведуньи. Через несколько минут, когда женщина окончательно пришла в себя, вздохнул и решил, что сие дело не для его ума, самое большее, что он может сделать во имя светлой памяти княгини, это сообщить, что все наговоры на неё пустые, а кому она перешла дорогу, это пусть сам князь разбирает…

Глава 12

У меня есть единственная ценность, какую я могу предложить на рынке — вышитый узор на платочке. Главное, не продешевить и не встретить Матрёну или сестёр Марину и Евдокию с их горластой матушкой.

Почаще оглядываюсь по сторонам, прислушиваюсь и обхожу стороной уже знакомые ряды, здесь где-то та самая лавка бакалейщика, куда Матрёна собиралась сегодня прийти и заработать две копейки. Потому и свернула налево, прошлась, и с другой стороны площади ряды оказались даже богаче.

Долго бродила, приглядывалась к лицам продавцов и купцов, ведь у меня только одна вышивка готова, но она вполне подойдёт, как вставка в одежду, если вшить в сарафан или в платье такую полочку — то вещь сразу станет намного красивее.

А ещё от этого узора исходит такое притягательное тепло, что мне само́й не хочется выпускать из рук волшебную вышивку.

Но увы, магией сыт не будешь.

Решилась на продажу, когда в третий раз прошла мимо лавки с восхитительными пирогами и до блеска начищенным самоваром. Они так призывно пахнут, так красиво завлекают меня.

Теперь я знаю, что самая лучшая приправа к любому блюду — голод. Он меня и подогнал, заставил поспешить, пока на рынке народа не так много. Присмотрела одну лавку, в ней явно торгует сам купец, а значит, он легче ссудит деньги за работу, и не придётся ждать начальника для ободрения. Лавка добротная, дверь крепкая, вхожу под приятный звон колокольчика и сразу получаю добродушное:

— Добро пожаловать, сударыня, вы никак из деревни? Может, желаете ткани, кружева, у нас всё есть и дорогое, и простое, но не значит некрасивое. Или, дайте угадаю, замуж выходите? Всё для свадебного наряда подобрать? — полноватый мужчина средних лет, давно уяснивший, что не стоит встречать покупателей по одёжке, потому как даже у крестьянина копейка за душой имеется, и важнее не гонор свой показать, а ту самую копейку-то от крестьянина забрать.

Однако он просчитался, у меня денег вообще нет. Решаюсь не тянуть разговор, чтобы не отнимать время, сразу достала своё сокровище, развернула и положила на широком столе, где лежат высокие стопки с разными тканями.

— Ой, как это неожиданно, сама шила или мамка, поди? — он мгновенно учуял ценность моего рукоделия, и если проведёт по вышивке рукой, то расстаться уже не сможет.

И он провёл, прикоснулся к узору, и ещё раз, не понимая, что происходит. Посмотрел на меня и снова погладил.

— Это моя работа…

— Но как такое возможно, она словно живая, у меня сил прибавилась.

Не успела как следует подумать и ответила первое, что пришло в голову:

— Говорят, я — юродивая, молитвы мои Бог слышит. Усердно молюсь, когда вышиваю. Но деньги мне нужны, очень нужны.

— У меня сейчас здесь всего четыре рубля. Это маловато, за такую вещицу. Я дам тебе ткань и ещё ниток, у меня есть заначка специальных шёлковых, тебе подойдут, но следующую работу ты принесёшь и продашь мне. И молись усерднее во время работы.

Купец мгновенно крутанулся у прилавка, достал расписной туесок и из него вытряхнул на стол всё, что имелось. Огромные деньги, целых четыре рубля! Стоило мне взять серебряные монеты, как он тут же сцапал вышивку и унёс в подсобку. Он не будет её продавать… Такие вещи не продаются. Это оберег дома, и он это уже понял, почувствовал и проникся.

Через несколько минут у меня в узелке оказалось ещё несколько цветных моточков ниток и небольшой отрез белой, дорогой ткани.

Даже без дворца, я со своим таинственным рукоделием зажила бы припеваючи. Но в животе уже урчит от голода не переставая. Как только дело с купцом завершилось, я поспешила в лавку с пирогами. Набрала себе четыре разных, да две большие кружки с напитками: одну со взваром, вторую со сбитнем. Как голодная собака зажевала первый пирог, да запивая сбитнем, пристроившись тут же у прилавка, под довольные взгляды хозяйки.

— Из деревни? Поди, давно не ела?

Киваю в ответ и приступаю ко второму пирогу, этот оказался с капустой. Ну какая же вкуснота, воистину, голодному даже самый обычный пирог кажется божественным на вкус.

— А где ночевать есть? Когда обратно? — не отстаёт тётка.

— Я сирота, меня на работы отправили, пробую в подёнщики во дворец.

Тётка со знанием дела закатила глаза, фыркнула и посмотрела на меня как на самую последнюю деревенскую дурочку. Кажется, я сейчас именно такая и есть, потому что вообще ничего не понимаю в устройстве жизни простых людей.

— Первый совет, не суйся. Там новых не берут, всегда одни и те же. Второй совет: ищи постоянную работу здесь в торговле, либо в мастерских, ежели ремеслу обучена. У нас работа круглый год, и если ты приведёшь себя в божеский вид, станешь похожа на горничную, тогда, может быть, тебя и наймут, и не на подёнщину, а на постоянку во дворец. У тебя одни сапоги чего стоят, ужас, да и только. А ночевать-то тебе есть где?

— В трактире заночую.

— Над моей лавкой сдаю комнаты или лежанки в общей комнате. Можешь к вечеру вернуться, или сейчас, но, если есть деньга, мой тебе совет, девонька, поменяй сапоги и платье, оно вроде и опрятное, но видно, что с чужого плеча. И с работой тебе помогу, очень уж твой голодный вид покупателей привлекает, ты так ешь, что у всех слюнка бежит. Вон смотри, пятый покупатель подходит.

Торговка довольная, что я привлекла к ней нескольких покупателей, пообещала оставить отдельную комнатушку, а пока отправила искать лавку с одеждой, и главное, с женской обувью.

Ох, обувь! Сколько у меня было разных ботиночек, туфелек, на любой вкус, сезон, настроение. И на каждый день, и на прогулки, и даже расшитые бисером, жемчугами и драгоценными каменьями, но такие только на очень важные церемонии…

Где она теперь, моя богатая, сытая жизнь

Иду, снова погрузилась в свои мысли о прошлом. И они же привели меня в какую-то лавку с обувью. Продавец тоже не из тех, что гонор свой норовят показать, расстелился предо мной, как коврик, и за ручку взял, и на лавку усадил, и ботинки-коты предложил, грубоватые, но крепкие, таким сносу не будет лет десять. Померила и показалось, вполне сносно выглядят и даже не пытаются натереть. Мои-то прошлые белые ножки на любой узелок или шов сразу кровоточили, потому мастера делали свою работу идеально. А ножки Василисы привычные к любой обуви, а то и к босому времяпровождению, им и деревянные колодки и лапти сойдут, лишь бы были.

С ботинками определилась, решила не мелочиться, сразу и башмачки решила прикупить.

— И летние, простенькие, недорогие, можно тряпочные, я потом сама на них вышью узоры.

Мужчина улыбнулся:

— Мастерица, значит, вот эти могу предложить. И подошва надёжная, и вид приятный. За всё рубль и пятьдесят копеек.

— Тридцать, — я тут же вспомнила науку Матрёны, и продавец уступил.

— Тридцать пять!

— По рукам! — отсчитала нужные деньги и без сожаления выкинула чужие сапоги, они уже прохудились до невозможности, так что я сделала два добрых дела, себя спасла от улики, а бывшую хозяйку — от позора.

Переобулась и пошла по рядам, искать платье по размеру, чтобы завтра заявиться во дворец во всеоружие, и заполучить место.