Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна - Страница 14

Но за эти две недели в новом доме Женька разучилась смотреть на себя чужими глазами и была, по её словам, абсолютно счастлива в те дни. Нет, конечно, она иногда всё же подглядывала за собой в мутный глазок «нормальности», но по ту сторону двери видела молодую женщину, которой почти всё равно, как на неё смотрят.

Эта женщина мыла полы, стирала бельё, оттирала плиту, сражалась с кухонным карнизом, который пару раз едва не падал ей на голову, пока она вешала тюль, — и как бы не замечала этих хлопот, справлялась с ними играючи. Всё это теперь оставалось для неё там, где ему и положено быть, — в пространстве внешнем. Во внутреннем шла своя уборка — может быть, самая что ни на есть генеральная. Давно пора было её затеять! Взять веник и вымести наконец из себя весь залежалый сор. Но веника не было (был робот-пылесос), а сор казался хорошо декорированным интерьером. И вот же! Долгожданным веником стал… собачий хвост. Кому скажи — никто не поверит.

Женьке уже и самой вся эта история стала казаться какой-то сказкой. А точнее присказкой, а то и дивной увертюрой к тому, что происходило сейчас. Она была свободна (ещё не юридически, но об этом как-то не думалось), влюблена напропалую; с ней заодно были жара и дожди этого лета, деревья и скрипучие качели, утренний визг детского сада и ночные песни из проезжавших по двору машин… И если «у счастья нет завтрашнего дня», то день его сегодняшний пришёл. Женя быстро поняла, что это он, а потому полусознательно стремилась запоминать его в мелочах. Например, как вечером сквозь шторы падает солнечный свет в кухне, как внезапно темнеет в комнате перед грозой и как радостно звучат ключи, когда по возвращении бросаешь их на тумбочку старого трюмо в прихожей… Согласитесь, звук ключей — это целое дело. Как звучат ключи, когда приходит домой тот, кого любишь, и — когда тот, перед кем робеешь и становишься будто бы меньше себя? А те ключи, которые достают, когда ведут тебя в свой дом, чтобы впервые остаться с тобой наедине?… Ключи подруги, сестры, брата, мамы, отца — все они звучат по-разному. Дуэт ключа и брелока, оркестрик кожаной ключницы и короткое соло домофонной «таблетки». Неслышное падение в траву ключа потерянного; железное молчание ключа, висящего на веточке рябины (кто-то подобрал и повесил, чтобы ключ узнали и забрали домой)… Целая симфония ключей, целая ключесофия!

Впрочем, за две недели нового житья-бытья у Женьки сложилось много таких философий самых обыденных предметов. В привычном месте до этого трудно додуматься и домечтаться, а новый дом, особенно такой старый и скрипучий, отлично располагает к созерцательному вещизму. Этими размышлениями Женька не преминула поделиться с Володей. Ей вдруг показалось, что он, как писатель, обязательно это оценит и не пожурит её за впадение в какое-то андерсеновское детство, раздувающее радужный пузырёк сюжета из образов чашек, сахарниц и прочей утвари.

Так и вышло. Володя изумился тому, как изобретательно описала она кульминационное бульканье старого электрического чайника. Розового, женского, с цветочком на «брюшке», совсем небольшого — на одну персону… Не чайник, а целая история! Интерес собеседника и читателя раззадорил Женькино быто-писательство — и по вечерам, ближе к ночи, когда переписка разгоралась особенно ярко, Женя с таким жаром рассказывала о своём новом быте и его насельниках, что Володя даже и не знал, как лучше назвать это новоявленное направление литературы — «бытолиризм» или «лиробытизм». Когда в такие моменты, держа в руках телефон, она проходила мимо зеркала и бросала в него случайно-неслучайный взгляд, зеркало отражало Женьке её «лучшую версию». Впрочем, Женьке было не до этого. Она плюхалась на кровать и глубоко ныряла в разговор, а «лучшая версия», созданная старым трюмо, ещё несколько мгновений мерцала в темноте прихожей и потом исчезала.

В эти дни жизнь словно поставила на паузу поставку неприятностей в две отдельно взятые судьбы. Не случалось ничего выбивающего из колеи. Ничего не ломалось, не требовало ремонта, срочных решений и спешки. Непрошеные гости не являлись ни к Володе, ни к Женьке. Иногда ей, впрочем, снилось, что Пётр каким-то образом разыскал её адрес и открывает входную дверь громко бряцающим ключом, но утром эти сны казались ей просто издержками прошлого, от которого, конечно, не так-то просто «отсобачиться»…

Дела, даже самые нелюбимые, спорились и ладились. Документы на работу оформились в два счёта, зарплатную карту из банка прислали прямо на дом, и секонд-хенд, что находился в квартале от дома, рядом с парком у городской реки, ждал Женьку со дня на день в своё европейское графство вещей с историей. Внутренне Женька была готова к этой работе: она чувствовала, что философия старых вещей в этих обстоятельствах прирастёт новыми достижениями, идеями, а может быть, и последователями. Этот настрой радовал Женьку. Ведь для таких, как она, нет ничего хуже, чем идти просто на работу, не овеянную чем-то мифическим и немного сумасбродным. Единственное, о чём она жалела, — это переписка, которая уже успела едва ли не полностью наводнить её день. И откуда у двух людей «тридцать плюс» оказалось столько времени и легкомыслия на неистощимую писанину, львиную долю которой составляли шутки, улыбочки, остроты, мимолётные наблюдения? Бог его знает… Только всё это было для Женьки такой подзарядкой, что даже большой неспящий город уставал теперь за день раньше, чем она.

— Ты чего не звонишь? — спрашивала Поля.

— Дела, — уклончиво отвечала Женька, и сестра тут же понимала этот уклон.

— Виделись?

— Пока нет…

— А чего?

— Да как-то дел много… То одно, то другое… — лукавила Женька, не стремясь комментировать глубинные, интуитивно понятные ей ритмы их с Володей общения.

Встреча действительно как будто оттягивалась. Они не раз говорили о том, что пора бы уже увидеться; это «пора» вспыхивало на щеках, учащало пульс, но не торопилось обрастать реальными координатами, словно боялось развеять что-то такое, что потом, после встречи, уже не вернётся в разговор. Никаких сомнений в том, что эта встреча станет не просто дружеской, ни у кого не было. Женька ещё немного сомневалась, но участившееся «соскучился» в Володиных сообщениях не давало иллюзии «дружбы между мужчиной и женщиной» никакого шанса перехитрить сознание. На сердце то и дело обрушивалась тёплая, неотвратимая волна предчувствия счастья, она пробирала до озноба, обещала изменить всё на свете — утихала и скоро возвращалась. И в этих наплывах, когда океан ещё впереди, а ты — ещё на берегу, хотелось немного удержать это ощущение дружбы, безопасности, свободы и немного помедлить с нырянием.

Молодая (лет на десять моложе Женьки) сотрудница магазина, на место которой та и должна была выйти, послезавтра уходила в декрет. «Ещё два дня вольной жизни — и привет, жёсткий график!» — без задней мысли написала Женька Володе.

— Увидимся завтра? — не сразу ответил тот.

— Вечером? — зачем-то спросила Женька. Тоже не сразу.

— Можно и днём. Я свободен. Могу заехать за тобой, когда скажешь.

— Хорошо. В двенадцать?

— Отлично. Жду адрес.

Так «пора» обросло координатами. Сдержанно — как будто это не оно ещё вчера лопалось от сока, как переспелое яблоко. Теперь яблоко тихо упало в траву — и в письменном разговоре действительно тут же что-то переменилось. После Женькиного сообщения с адресом и ещё нескольких фраз переписка взяла большую, в несколько часов, паузу — отдышаться на берегу…

30

Без десяти двенадцать Женька отодвинула кухонную занавеску: тёмно-синий Володин «Рено» уже стоял у подъезда, сияя на ярком полуденном солнце. Женьке оставалось только застегнуть босоножки, взять сумочку, проверить, всё ли выключено (конечно, вспомнить об этом следовало тогда, когда уже застегнута первая босоножка). Женька так волновалась, что всё перепутала: сначала проверила, всё ли выключено, и только потом стала надевать босоножки. Трюмо тем временем отражало порозовевшую от волнения молодую женщину в лёгком длинном платье без рукавов, бледно-жёлтом в белую полоску, перехваченном в талии нешироким поясом. Это было любимое Женькино платье — и не праздничное, и не будничное, милое, не сковывающее движения. Теперь оно сидело на ней как-то по-новому — так, как и должно было сидеть. Оказывается, для того чтобы обрисовать Женькин силуэт идеально, ему не хватало чуть более округлой линии бёдер. Теперь она появилась (шоколадное мороженое в магазине у дома было вкусным и недорогим) — и платье село так, как надо. А когда платье наконец село, ему не терпится встать и выйти в люди. И Женька, и нетерпеливое платье думали, что им предстоит большой день, долгий разговор, бесконечная прогулка…