Змей Севера (ЛП) - Догерти Гордон - Страница 15

— Ты неплохо устроился, мальчик, — раздался голос, заставивший его вздрогнуть.

Паво резко обернулся и увидел тучную фигуру Тарквития, закутанную в синий шерстяной плащ; глаза сенатора были широко раскрыты и цепки.

— Из раба в, кто ты там теперь, центурионы? И всего за год?

— Я не офицер, — настороженно ответил Паво; сенатор видел вопиющее неуважение, которое Крито и его дружки выказывали Паво на протяжении всего марша. — Я командую этой вексилляцией, но без официального звания.

— Значит, легионы пусты? — Глаза сенатора сузились, и он подался ближе. — Новобранцы, что прибывают, не могут восполнить нехватку людей, отправляемых в эти земли?

Паво пошатнулся от зловонного дыхания этого человека.

— Вы видели форт, горстку людей на стенах, нескольких человек у моста. Поддержание этого перемирия с Фритигерном оказывается столь же губительным, как и война с любым открыто враждебным соседом.

— Но сколько еще людей наберут с мезийских ферм — ты знаешь?

Паво заколебался; сенатор, интересующийся военными делами — не редкость, но у конкретно этого сенатора было темное прошлое, связанное с политическими интригами по обе стороны границы. Новых наборов до весны не планировалось, но он проглотил это знание и пожал плечами.

— Я всего лишь легионер, — сухо ответил он.

— А, — Тарквитий сверкнул короткой улыбкой, которая так и не коснулась его глаз, — понимаю.

Паво отвернулся, снова вглядываясь в туман, ожидая, когда сенатор уйдет. Но Тарквитий не сдвинулся с места.

— Ее слова изменили бы твою жизнь, Паво.

У Паво мороз пошел по коже, и глаза его заметались по лесу. «Ее»; это слово означало лишь одно между Паво и Тарквитием. Это был тот день, когда сенатор купил его на невольничьем рынке в Константинополе. Он вспомнил жару, вонь и чувство умирающей надежды в сердце. Затем он вспомнил скрюченную старуху, которая протолкалась сквозь толпу и вложила бронзовую фалеру ему в ладонь. В одно мгновение у него не было ничего, в следующее — у него снова появилась надежда. Была ли она безумной старухой или своего рода вестницей — это было так, словно с ним заговорил Отец. Словно ни смерть, ни тысячи миль между Константинополем и костями Отца в руинах Безабде не могли их разлучить. Он резко развернулся на месте.

— Что вы сказали?

— Ты ведь хочешь знать правду, не так ли? О фалере? — Глаза Тарквития блеснули.

— О моем отце… — одними губами произнес Паво в оцепенении. — Вы издеваетесь надо мной? Что вы можете рассказать мне о нем?

Тарквитий проигнорировал мольбу.

— Расскажи подробнее о лимитанах. Каков гарнизон в Сардике? Планирует ли Галл отправить туда подкрепление, чтобы усилить казармы?

— К Аиду Сардику — скажите, что вам известно! — выкрикнул он, и голос его сорвался.

— Возможно, — лицо Тарквития расплылось в гнусной ухмылке. — Но всему свое время. Сперва усвой: ты не смеешь утаивать от меня ничего, что я пожелаю узнать.

Паво нахмурился, в сердце закипала ненависть.

— Иначе, — лицо Тарквития скривилось в гримасе, и он постучал пальцем по виску, — правда так и останется здесь! — Тарквитий сверлил его взглядом целую вечность, затем повернулся и пошаркал к костру.

Кровь отхлынула от лица Паво, леденя кожу паникой, и он возненавидел себя за слова, сорвавшиеся с губ:

— В городе стоит половина когорты, еще одна центурия занимает малые укрепления и сторожевые башни у реки.

Тарквитий замедлил шаг и обернулся к Паво с тошнотворной улыбкой; глаза его блестели.

— Хорошо… хорошо. А теперь скажи, когда этот гарнизон должен вернуться в форт XI-го Клавдиева легиона?

Паво нахмурился и пожал плечами.

— Как только из местных легионов будет сформирован постоянный гарнизон?

— А вот это, — обреченно вздохнул Тарквитий, — никуда не годится. — Он вскинул брови и вперил в Паво взгляд, от которого внутри все перевернулось. — Если хочешь узнать, что скрыто здесь, — он снова постучал по виску, — ты выяснишь точный день смены гарнизона.

С этими словами Тарквитий развернулся и, топая, прошел мимо костра к своей палатке.

Мысли Паво метались, пока он смотрел вслед сенатору. Потом он оглянулся на костер, надеясь увидеть дружелюбное лицо. Но взгляд его упал на Крито; ветеран уставился в ответ, что-то бормоча своим прихлебателям, которые покосились на Паво и рассмеялись. Он отвернулся и снова уставился в темноту за частоколом, в туман; мысли его бурлили.

— Паво? — окликнул подошедший Сура, вгрызаясь в кусок едва размороженной соленой баранины. — Что он тебе сказал? — Сура нахмурился, бросив взгляд на палатку Тарквития.

Паво посмотрел на друга, и на душе стало чуточку легче.

— Обычная высокомерная болтовня — и я уверен, он снова роет себе яму.

Сура недоверчиво кивнул, заметив, что Паво теребит фалеру.

— И?

Паво посмотрел ему в глаза. Сура и Фелиция были единственными, кто знал всю историю того дня на невольничьем рынке. Он устало улыбнулся.

— И кое-что еще. Я пока точно не знаю что, но мне нужно сначала самому разобраться, прежде чем действовать.

Сура пожал плечами и кивнул.

— Тогда подумай об этом за едой, пусти тепло по жилам. Идем, — он кивнул в сторону костра.

Паво устало посмотрел на Суру.

— Не думаю, что мне там будут рады.

Его взгляд скользнул по ряду из шести палаток из козьих шкур и кучке ветеранов с новобранцами, сидевших так близко к огню, как только можно, не опалив одежду. Только посол Сальвиан стоял поодаль от пламени, казалось, черпая достаточно тепла из одолженного легионерского плаща.

— Да брось, — взмолился Сура. — Просто будь собой. Они слишком заняты тем, что глушат свой паек вина, чтобы тратить время на тебя.

Паво хотел было отказаться, но почувствовал, что край шлема примерзает к лбу, и сдался.

Когда он, шаркая, подошел к костру, грубый говор Крито и ветеранов стих, и все взгляды обратились к нему. Но, к его облегчению, новобранцы XI-го легиона раздвинулись, пропуская его, а один протянул свой бурдюк с вином. Паво дернулся было вперед, но заколебался и покачал головой.

— Нет, парни, пейте сами, я свою долю получу позже.

На душе потеплело от их благодарных кивков и улыбок, но тут же послышалось знакомое ворчание ветеранов.

— Ага, будто у тебя и так нет офицерского винного пайка, да? — рявкнул Крито.

Паво нахмурился и хотел было огрызнуться, но сдержался. В этой миссии он не был рядовым и не мог позволить себе перебранку с солдатами. Вместо этого он попытался разрядить обстановку. Он полез в свой сухарный мешок и неловко порылся там онемевшими пальцами, пока не нашел покрытый воском диск. Он потратил на этот сыр изрядную часть жалования и все ждал случая насладиться им. Он подошел к ветеранам и протянул круг.

— Вообще-то, вина у меня нет ни хрена, — произнес он спокойно, с кривой усмешкой. — Утром взял со склада три бурдюка, а там, оказалось, сплошная вода!

Он обвел взглядом ветеранов; те ответили каменными лицами. Один нарушил строй и хохотнул над неудачей Паво, но тут же умолк, получив острым локтем под ребра. Паво вздохнул.

— Слушайте, сыра хватит на всех — набьем брюхо как следует перед сном?

Несколько ветеранов облизнулись при этой мысли, и чей-то живот заурчал, подобно грому, но Крито заговорил первым.

— Такие, как ты, — он ткнул пальцем в Паво, — станут гибелью для армии и гибелью для империи.

Внезапно Паво почувствовал себя как на суде: все смотрели на него, и слышался только треск костра. Голоса в голове твердили, что нужно прикрикнуть на солдата за нарушение субординации, но язык словно распух и не слушался.

— Мальчишки, которые лизнули крови и возомнили себя героями, — продолжал Крито; свет костра снизу озарял его рябую кожу и ввалившиеся глаза. — Ты и половины не видел того, что видели мы, но лезешь вперед, когда твое место там, — он махнул пальцем в сторону новобранцев, — пока настоящие солдаты ведут дело.

Голова Паво шла кругом. Он уже проходил через все это и доказал свою состоятельность Зосиме, Феликсу, Кводрату, Авиту и, что важнее всего, Галлу. В той кошмарной кампании в Боспорском царстве он был на волосок от смерти чаще, чем мог вспомнить. «И тебе придется пройти через это снова, — понял он, — но на этот раз ты должен доказать им не то, что годен сражаться рядом, а то, что достоин вести их». В голове звучала тысяча голосов, каждый давал противоречивый совет, но он лишь устало вздохнул.