За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия - Страница 98

Подняв голову, я посмотрел на мужчину, сидящего в кресле, на того, кого ненавидел всю свою жизнь, считая, что именно он виновен в смерти моих родителей, на его сломанную фигуру, и вдруг увидел не жертву, не предателя, а ещё одного заблудившегося в кровавой, чужой игре.

— Всё не так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что Зимин вздрогнул и открыл лицо. — Ты всё перевернул с ног на голову, Зимин. Всё было совсем не так.

Глава 73

Он уставился на меня, не понимая.

— О чем ты?

— Мой отец не работал на западные спецслужбы, — медленно, выговаривая каждое слово, проговорил я. — Он был агентом внешней разведки. Нашей внешней разведки. С самого начала. Его не завербовали в Чечне. Его туда внедрили. Чтобы выйти на сеть, которая уже работала по выкачиванию стратегических ресурсов и передаче секретных сведений. Внедрили в сеть, работающую уже давно, одну из самых мощных и разветвлённых, агенты которой сидели так высоко, что утечка информации уже шла с самого верха, чаще всего из кабинетов за красным забором. И именно эту сеть и курировали как раз оттуда, с запада, вливая такое бабло, что…

Зимин замер, его дыхание стало частым и поверхностным.

— А вот твоя жена… — продолжал я, чувствуя, как из глубин памяти всплывают обрывки разговоров отца по ночам, которые я слышал, проходя мимо его кабинета, непонятные и частые отлучки, после которых мать замыкалась в себе, становясь тенью, двигаясь от окна к окну. Да и сама логика всего этого, она открывала совершенно другую картину, не ту, что мне сейчас нарисовал Зимин. — Галя была их агентом. Идеалисткой, патриоткой, как ты и сказал. Только патриоткой не нашей страны. Ей промыли мозги сказками о «цивилизованном мире» и «гнилом востоке» ещё в Германии, до того, как её отца перевели обратно в Россию из дипкорпуса. Она искренне верила, что служит великому делу. И она, она попыталась перевербовать моего отца, которого знала с самого детства. А потом и тебя, чтобы получить возможность отслеживать всё, что будет происходить, и получить доступ — к деньгам, к связям. Только тогда отец, судя по всему, получил приказ стать двойным агентом. Его задачей было втереться в доверие, войти в сеть и стать её частью и перевербовать уже Галю, сделав её таким же двойным агентом. Работать уже на нас.

Я видел, как в глазах Зимина медленно, с трудом рождается новая картина мира. Ужасная, но иная.

— Деньги на разрез... Это были не их деньги, Зимин. Это были деньги разведки. Чтобы легализовать отца в той среде. Чтобы дать ему доступ ко всему. А когда нашли Уран... Это был не его провал. Это был его успех. Он вышел на самую суть сети. На канал утечки. Потому что они сами его нашли. И он вёл свою игру. Двойную. Тройную, чёрт возьми. А Галя... — Я сделал паузу. — Галя, наверное, действительно пыталась вести дневник как страховку. Только не от него. От своих первых хозяев. Или, может, она уже колебалась. Работала на двух господ. И дневник... Этот чёртов дневник... Это был не просто учёт. Это был ключ. Криптографический ключ к расшифровке всей их агентурной сети. И для нас, и для них.

Зимин встал. Его кресло с грохотом отъехало назад.

— Нет... — прошептал он. — Не может быть... Он бы сказал...

— Сказал? — Я горько усмехнулся. — Кому? Тебе, который был влюблён в свою жену и верил каждому её слову? Тебе, которого уже, скорее всего, тоже обработали так, чтобы ты видел врага в нём? Я не знаю, что случилось и кто сдал отца. Почему всё произошло так, как произошло. Скорее всего, его сдал кто-то из тех, кому он доверял. Наши. Или... — В голове щёлкнула новая, отвратительная догадка. — Или те, кто внутри наших, кто был в доле с сетью. Кто крышевал поставки. Его ликвидировали, как отработанный материал. Потому что он слишком много узнал. И о врагах, и о «друзьях». А семью... семью убрали, чтобы замести следы. Чтобы не оставить свидетелей, и чтобы никто не узнал правды. А самое главное — я поднял на него глаза. Чтобы обвинить в этом тебя. Ты был слишком удобен. Конфликт интересов, деление бизнеса между двумя партнёрами по самой простой схеме: физическое уничтожение конкурента. Так просто.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как за окном падает редкий снег. Зимин стоял, опираясь на стол, его лицо было серым.

— Значит... Всё... Всё, что я делал... Вся моя ненависть к нему... Отталкивание Стэф...

— Было частью их плана, — безжалостно закончил я. — Они сделали тебя своим непреднамеренным агентом. Ты ломал свою дочь, думая, что защищаешь. А на самом деле ты выполнял их задачу — держать её подальше от правды. Изолировать. А когда она сбежала ко мне... они начали паниковать. Во-первых, потому что узнали, что я живой, а во-вторых… потому что я, капитан внешней разведки, мог начать копать там, где не нужно, имея возможности и доступ к информации. И рано или поздно я бы докопался. Дневник... Они думали, он у тебя. А он, наверное, всё это время был у Стэф. В её старых вещах. Поэтому она была нужна им. Поэтому они заставляли тебя выдать её замуж… Чтобы иметь возможность находится в твоём доме вполне себе на законных основаниях и методично его искать, как и все записи матери Стэф. Или использовать её как рычаг, или как источник информации. Да вот только она нашла его совсем недавно, в старом охотничьем домике. Случайно. И сейчас... сейчас они бьются в истерике, потому что понимают — ключ к их уничтожению где-то рядом. И они готовы сжечь всё дотла, лишь бы его найти.

Я подошёл к окну, глядя на спящий, заснеженный парк. Теперь картина была полной. Чудовищной, но цельной.

— Мы не пешки, Зимин, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы мишени. Последние живые свидетели. И единственные, кто может эту игру закончить. Но для этого нужно не прятаться. Нужно сделать то, чего они больше всего боятся. Вытащить всё на свет. Взорвать эту бомбу, которую твоя жена и мой отец заложили двадцать лет назад.

Сзади послышался тихий, надтреснутый звук. Зимин плакал. Впервые за много лет. Не от жалости к себе. От осознания всей чудовищной лжи, в которой он прожил половину жизни. От страшной истины, что он практически потерял свою дочь, всю жизнь лишая себя и её друг друга.

— Что... Что нам делать? — спросил он, и в его голосе была не прежняя надменность, а растерянность сломленного человека. — Я так виноват. Виноват перед ней. И если я не смогу… Если уже слишком поздно, я себя…

— Не смей даже думать об этом! — прошипел я, сжимая кулаки, упираясь ими в подоконник, сжимая зубы, понимая, что даже мысли не могу допустить, чтобы с нею хоть что-то случилось. — Мы вытащим её оттуда. Главное сейчас — всё сделать правильно. Чётко и быстро, чтобы они не успели ничего предпринять. Что ты вообще знаешь об этих Сидорчуках?

...Я стоял у окна, пытаясь успокоиться. Включая логику: пока дневники у нас, моя девочка в безопасности. Но это, блядь, не успокаивало от слова совсем, а лишь разгоняло ярость ещё больше. Зимин сидел в кресле, его силуэт сливался с темнотой, только слабый отсвет снега за окном выхватывал острые скулы и пустые глаза.

— Марк Сидорчук, — начал он тихим, хриплым голосом, в котором не было уже привычной стали, а были только усталость и бессилие. — Он появился... после похорон Гали, если не ошибаюсь, где-то месяца через три. Я тогда пытался целиком уйти в работу, чтобы не думать, чтобы забыть, вёл переговоры по экспорту угля в Польшу. Это было тяжело, сплошное безумие и бег по кругу, везде барьеры, взятки, угрозы. И вдруг... он. Подошёл сам в ресторане при гостинице. Уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой и ледяным взглядом. Я уже и не помню, с чего начался наш разговор, но уж очень быстро он перешёл в деловое русло. О своих проблемах я даже не говорил, он коснулся их сам, словно невзначай. Предложил помощь. «Решим вопросы», — сказал. И... решил. За неделю. Там, где я бился месяцами, у него был всего лишь один звонок — и все барьеры рухнули.

Зимин нервно потянулся к бутылке, но не налил, просто обхватил горлышко пальцами.