За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия - Страница 86

Да и вообще, нужно было всё решать с… Н-да-а-а… Если я ей сейчас это скажу, она меня пошлёт на хер, и делов-то. Причём пошлёт сейчас, а я… А я трахаться хочу! А если она меня пошлёт… Если, оптимист ты херов, товааарищ капитааан! Не если, а когда! Хрен мне чего обломиться, но я же самоубийца, и поэтому, наблюдая за тем, как она застёгивает на маленьком пузике пуговички, я это говорю:

— Стэф, ты замуж за меня пойдёшь?

Дурак? Дурак! Даже спорить не буду. Слава богу. Хоть не сказал ей, что уже своих всех предупредил, что она моя жена.

Тишина наступила так внезапно, что я вздрогнул, когда она резко втянула воздух в лёгкие и замерла. Дёрнув плечом, она продолжила медленно-медленно засовывать пуговички в петли, сопя от напряжения.

— Стэф? — Ну вот на кой мне что не понятно? Или жду, что она меня вслух на хер пошлёт. Конечно! Разведка же не сдаётся!

— Нет. — сухо рубанула она.

— Нет? — Ну как так-то? Я осторожно сделал к ней шаг, кто её сейчас поймёт, ну обезьяна же с гранатой. — Детка, это несерьёзно. Подняв руку, коснулся ладонью её щеки, и она потерлась о неё, как большая кошка, а у меня мурахи размером с кулак по телу и конец чуть не дымиться, как представлю, сколько времени прошло и какое у неё там всё узенькое. — Стэф?

— Нет. — так же сухо и безапелляционно.

Ну что за баба?

— Детка, послушай…

— Это ты меня послушай, — она медленно подняла голову и посмотрела на меня своими сумасшедшими глазищами, в которых стояли слёзы. — Я не выйду за тебя замуж. Что не понятно?

Да мне всё непонятно, но выяснять это сейчас — абсолютно бесполезное занятие, это всё равно что ссать против ветра, как говорил командир: «Напора струи не хватит». И поэтому я просто прижал её к себе, обхватил ладонями лицо и, смахнув катящиеся слёзы подушечками пальцев, коснулся дрожащих губ своими. Потом... Но, сукой буду, я к этому вопросу ещё вернусь. Причём очень, очень скоро.

Дорога домой в полном молчании, и эта тишина в салоне бомбила по ушам так, что жутко делалось. Я не знал, какие сейчас мысли кувыркались в её голове, о чём она думала, и от этого становилось страшно, а она сидела отвернувшись к окну и глядя на мелькающий за стеклом грязный город, сосредоточенно грызла ноготь большого пальца.

Уже в прихожке, понимая, что сейчас тупо двинусь по всем фазам, бросив на пол баул, прижал её к стене и, глядя в её омуты, хриплым срывающимся голосом прошипел:

— Стэф… Девочка… Я не могу, ты слышишь… Не могу…

И всё… Грёбаная пелена. Коротящая каждый нерв. Вызывающая замыкание, срывающая меня со всех орбит. Её ладошки на моих щеках, её губы на моих губах, пуговицы дождём в разные стороны, вырванные с мясом, и тело. Горячее, дрожащее под моими ладонями.

И как я доволок её до спальни, не помнил, не важно. Важно было только то, как она смотрела на меня. Как краснела, когда я срывал с себя одежду, путаясь в штанах. Чуть не падая, чертыхаясь. Не спуская с неё взгляда, словно боялся… да, я боялся. Боялся того, что она исчезнет, что растворится и всё это окажется сном.

Руки тряслись, когда я положил ладони на её грудь, чуть сдавливая соски, понимая, что ей больно. Раздвинув её бёдра ногой, завис над ней. Боясь сделать что-то не так, и понимая, что если сейчас не войду в неё, сдохну от желания.

— Детка… Девочка…

Её взгляд скользнул по моему лицу, и я пропал. Нет меня. И только её тихий шёпот, от которого гаснет последняя искра разума.

— Соболев, мы трахаться сегодня будем или нет?

Девочка… маленькая ты моя, ты даже не знаешь, что я с тобой сейчас сделаю, но это потом, нужно сейчас снять пенку, самую вкусную, самую сладкую… а потом… А потом у нас с тобой вся ночь и ещё два дня. И за это время я уговорю тебя сказать мне «да».

Взгляд ее был мутным от желания, губы влажными и приоткрытыми. Девочка-женщина. Противоречивая во всём, правдивая до пошлости, не боящаяся чувствовать и открыто говорить об этом. Моё искушение, моя боль и моё счастье.

И сейчас все мои канаты лопались с тоскливыми хлопками, оставляя только одно: желание войти в неё до самого дна. Чтобы вспомнить, что это вообще такое: быть в ней.

Сжав зубы, глядя в её глаза, я медленно вошёл в её влажный жар, чётко улавливая момент дрожи, лёгкой боли и удивления. Ее ноги мгновенно обвили мои бедра, пятки упёрлись в ягодицы, притягивая меня, заставляя войти ещё глубже, до самого упора. Когда уже рухнули последние преграды.

— Твою мааать… — голос сорвался, уходя в надсадный хрип, когда я уже не сдерживаясь, вошёл в неё до конца одним резким, безжалостным толчком, на который ее тело отозвалось внутренней дрожью. Она выгнулась, запрокинув голову, обхватывая меня за шею руками, зарываясь тонкими пальчиками в мои волосы. С её приоткрытых, влажных губ сорвался низкий. Грудной стон, обрывающийся на выдохе.

— Дааан… Господи, Дааан… Да... вот так... — ее шёпот горячий, срывающийся, поднимающий каждый волосок, от которого я схожу с ума, снова и снова врываясь в неё. чувствуя, как горячая плоть обхватывает меня, сжимает, затягивает в себя ещё глубже.

Ни какой нежности. Ни каких ласк. Был только дикий голод, жажда, ярость, боль, тоска и необходимость… Ярость месяцев разлуки, страха, невысказанных слов и этого дурацкого, упрямого, глупого до невозможности «нет». Я выходил из неё почти до конца и с силой врывался обратно, с каждым движением пытаясь стереть ту пропасть, что возникла между нами. Ее пальцы впились в мои плечи, оставляя на коже красные полосы. Она металась подо мной, ее бедра встречали мои толчки с той же дикой, отчаянной силой.

— Дан... — снова прошептала она, и в этом одном слове было все — прощение, боль, тоска и та самая, дикая, необъяснимая связь, что всегда была между нами.

Она возникла ещё тогда, внезапно, странно. Связав нас в один клубок. Я так и не понял её природы, но уже тогда, уходя от неё, я знал, что она это всё, что мне отныне нужно. Только так и никак иначе. И мне глубоко по хрен, кто и что считает. Она моя! Моя. Навсегда, на всю глубину, вот как сейчас. Когда её плоть принимала меня, бесстыдно, дрожа, с пошлым чавкающим звуком, когда пики сосков перекатывались между моими зубами, а всё тело дрожало, выгибаясь в сладкой муке. Когда мне хотелось увидеть, прочувствовать этот миг откровения, где нет ничего, а только её крик и тело, обхватывающее меня, сжимающее своими спазмами.

Я не мог говорить, всё, на что хватало сил, это только на то, чтобы врываться в неё, до последнего оттягивая сладкий миг, чтобы я мог насытиться, чтобы потом снова в неё. до конца. Я мог только чувствовать. Чувствовать, как ее плоть плавится под моими прикосновениями, как ее дыхание срывается в такт моим движениям. Я погружал лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом нашей страсти, и закрывал глаза, погружаясь на дно, растворяясь в этом миге.

— Сейчас… — даже не словом, не шёпотом, а дыханием, за мгновения до сорванного крика и резких сокращений её внутренних мышц.

А у меня ебучие звёзды перед глазами и щекотка от самой задницы и дрожь по всему телу. И я уже, вжав ладонью её голову в свою грудь, с рваным глухим стоном кончаю следом за нею, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками заливает её лоно. А она… она всхлипывает. Прижимаясь ко мне, целуя мою грудь, царапая ноготками кожу головы.

— Детка… — да откуда я вообще нашёл в себе силы говорить, когда меня всего трясёт. — Ты же понимаешь, что ещё не всё? Да? Стэф? Малыш?

А её плечи трясутся, и я понимаю, что она плачет, но не понимаю почему.

— Маленькая? Я сделал тебе больно? — да твою мать… Она же у меня беременная, а я набросился на неё, как ненормальный, на хер ни черта не соображающий от своей звериной похоти. — Малыш, не молчи!

И она поднимает голову. Огромные, заплаканный глаза, мягкие дрожащие губы, красные щёки и кончик носа. И слова, от которых я глохну.

— Я так тебя люблю, Соболев.

И всё… И я снова дикий, и снова мне её мало, и снова толчками до самого дна, врываясь в неё, когда она уже стонала на каждый толчок, встречая его на полпути, царапала мою спину, и её срывающийся горячий шёпот, от которого меня колотило и вообще разметеливало: