За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия - Страница 117

Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и усталости.

— Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы. Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё замело.

Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.

— Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее, то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан. Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все понимали, что искать бесполезно: одни следы — один труп.

Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.

— Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама — оставила бы хоть какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не было. Только его — до трупа Сидорчука, и всё.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.

— Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.

— Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, — признался он с какой-то горькой усмешкой. — Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А я уже сдался внутри. Просто существовал.

Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не смогла нарушить до конца.

— А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.

— А вместо пустой квартиры, — прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не верил, — я нашёл… тебя. Вас…

Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.

— Он вытащил меня, — выдохнула я, когда смогла говорить. — Прямо перед взрывом. Мы сели не в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг, в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью, замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую. Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.

Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно. Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это правда.

— Я всегда искал, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное. — Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой тени. И… не находил.

Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.

— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.

— Молчи, — прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его лицо в свои ладони. — Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь. Всё. Больше ничего не нужно.

Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Мы сидели так на холодном кафельном полу кухни, два сломанных остова, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. И плакали. Оба. Беззвучно, но навзрыд, смывая слезами всю ту боль, что накопилась за эти месяцы.

А в комнате тихо спала наша дочь. И впервые за долгое время в этой квартире пахло не смертью, а жизнью. Хрупкой, чудом уцелевшей, но настоящей.

Глава 84

Я открыла глаза, понимая, что выспалась… Что голодный крик меня не разбудил. Машка не плакала. Повернув голову, поморщилась от боли в мышцах… Кроватка была пуста. Дан её забрал, а я даже не проснулась, сопя в две дырочки. В две? Да, походу, я сопела во все пять. Потому что две сопели, а все остальные поднывали от всего того, что он с ними делал всю ночь. Потянувшись, тут же охнула. Всё тело ныло. Приятной, глубокой, разлитой по всем мышцам ноющей ватностью, как после долгого, изматывающего… и чертовски хорошего секса.

Я улыбнулась. И на эту улыбку отозвалась каждая клеточка — сначала потянуло в плечах, заныло в пояснице, внутренние мышцы бедер и пресса свело сладкой болью, а где-то в самой глубине, в самом сокровенном месте, тлел горячий, пульсирующий уголёк утолённого во всех смыслах желания. Ох ты ж, мамочки. Щёки вспыхнули так, что впору было вызывать пожарных. Я зажмурилась, но было поздно. Картины уже прорывались сквозь сонную завесу, яркие, постыдные и дурманящие.

Закрыв глаза ещё сильнее, перевернулась на живот, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах.

Запах. Сначала он. Его запах, въевшийся в наволочку — смесь его кожи, чего-то древесного от шампуня и того неуловимого, чисто мужского, от чего у меня всегда подкашивались ноги. Я уткнулась носом в ткань, вдыхая глубже, и по животу, низко-низко, пробежала первая ленивая, но отчётливая молния вроде как и утолённого, но снова просыпающегося желания. А оно только разгонялось, как и картины всего того, что было этой ночью.

Душ. Я помнила струи воды, горячие, почти обжигающие, падающие на нас обоих. Он затащил меня туда, даже не спросив, ещё в мокром от слёз халате.

— Давай, детка, дяде Дану нужно смыть с себя порох, чтобы снова любить свою девочку.

Ащщщ… Мама дорогая, да у девочки текло по бёдрам до самых пяток и то, что было до того, и то, что уже снова начинало разгонять желание. Я даже попыталась сопротивляться, на что он просто перекинул меня через плечо и шлёпнул по попе.

Его руки — грубые, влажные, скользящие по моей коже, сдирающие с меня халатик, а потом… а потом он прижал меня к холодной кафельной стене, сам горячий, просто кипяток, как и бьющая струями вода, и вошёл в меня одним резким, безжалостным толчком. Я вскрикнула, но крик утонул в шуме воды и в его губах, захвативших мой рот. Это не было нежностью. Это было сладкой, выбивающей все внутренние предохранители жестокостью. Снова до боли, до побелевших пальцев, скользящих по каменной кладке душевой кабинки, до моего приглушённого крика.

Каждый толчок, каждый рывок его бёдер выбивал из меня воздух, выбивал мысли, оставляя только белое, слепящее наслаждение. Пока он не развернул меня к себе лицом, подхватывая ладонями под ягодицы, приподнимая и снова насаживая меня до самого конца. Я цеплялась за его мокрые плечи, за шею, мои ноги обвились вокруг его талии сами собой, и я не могла оторваться от его взгляда — тёмного, дикого, одержимого. Он смотрел, как меня трясло, как по телу волнами пробивало наслаждение, как я выгибалась в его руках, царапая его плечи, как меня разрывало на части, как глаза закатывались от экстаза, и шипел хрипло, прямо в ухо, под ритм своих движений: