За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия - Страница 108

— Пей, пей, — проговорил его голос уже без вопроса, с тихой, отеческой настойчивостью. — Ива-матушка жар собьёт. Не мёд она, однако, но и ты не сахарок.

Сознание уплывало, унося с собой остроту боли и липкий страх. Горький отвар ивовой коры стекал по горлу, обволакивая жар изнутри прохладой. Я сдалась, обмякнув на подушках, и мир заструился, стал мягким и невесомым.

Голос старика, Афанасия, бубнил где-то рядом, уже не столько для меня, сколько для самого себя, для тишины, нарушаемой только завыванием ветра в трубе.

— Метель-то, метель метёт, матушка… — вздохнул он, поправляя одеяло у моего подбородка. — Замело всё начисто. До райцентра у нас тут вёрст двадцать по лесной дороге. Да в такую круговерть… Самолёт не пролетит, зверь из берлоги не высунется. Самоубийство одно.

Он присел на табурет рядом, скрипя суставами. В его руках появилась кривая самокрутка, запах дешёвого табака смешался с ароматом сушёных трав.

— Не выберешься теперь, не выберешься, покуда ворогуша не стихнет. Так что, девка, не крутись, не канителься. Ты у нас в безопасности. Место это… Урочище. На картах старых, может, и значится ещё где, да и то… Вряд ли. Давно люди тут жили. Теперь — никому не ведомое место это. Кто знал — те либо померли, либо в город подались. Остались мы со старухой да дядька Федул, на отшибе. Он… — старик махнул рукой. — Ему уже всё равно. Оглашенный. Ослеп, оглох. Мир для него — тишина да темнота. Ещё в прошлом месяце, как медведь, в спячку впал. Теперь ток к марту, глядишь, из дома и выберется. Моя старуха раз в неделю на дорогу выходит, смотрит. Чтобы дым из печки шёл, и всё. Так что не побеспокоит.

Он затянулся, выпустив струйку дыма в слабый свет керосиновой лампы.

— Последние, кто тут жили, — семья Михеевых — ещё года как три назад в город подались. Дети, считай, их и увезли. Неудобно им, вишь, ездить сюда. Барчуки! Да и бог с ними. А нам… — он обвёл рукой маленькую, бедную горницу. — А нам и некуда. Да и не шибко надо. Сын наш… — голос его на миг дрогнул, стал тише. — Сын наш тут, на нашем же погосте, лежит. С войны не вернулся. Грозный. И внучок… — он замолчал надолго, и только треск поленьев в печи нарушал тишину. — Внучок рядом. Нелепая смерть, ушёл на рыбалку, поскользнулся, да упал в ручей… Вот и всё.

Он посмотрел на меня, но видел, кажется, кого-то другого.

— Так что не дело это — старое дерево с насиженного места таскать. Корни-то глубоко ушли. И соки все тут, в этой земле. И память.

В его словах не было жалости к себе. Была простая, выстраданная правда. Они были частью этого места, как эти стены, как старый лес за окном. И я, случайно занесённая сюда бурей, стала на время их заботой. Ещё одним корнем, который нужно укрыть от непогоды.

— Так что спи, Машка, — сказал он уже ласково, по-дедовски. — Выспись. Жар спадёт. Метель утихнет. А там… там видно будет. Дорогу к себе всегда найдёшь, коль она тебе надобна.

Его слова тонули в нарастающем гуле ветра и в сладкой, травяной дремоте, что охватывала меня. Страх, погоня, пустота в памяти — всё это отодвинулось, стало чем-то далёким и неважным. Здесь, в этой избушке, затерянной в метели и в забытье, был покой. Хрупкий, временный, но настоящий.

Странно то, что мне тут было хорошо и спокойно. Спокойно так, как, наверно, никогда и не было. Я как путник, который куда-то бежал, бежал, пока не упал где-то за финишной чертой, найдя свой привал, свою тихую гавань.

Колючие вязанные носки приятно кусали пятки, разгоняя по всему телу мягкое тепло. Из носа текло, и я постоянно им шмыгала. В животе шла своя жизнь, так вообще по ходу мебель двигали, и я периодически морщилась.

Мир медленно. Но верно растворялся вокруг меня акварелью.

И последнее, что я услышала, прежде чем сон окончательно забрал меня, был тихий стук — это баба Лида поставила на стол чугунок с парящей картошкой. И бормотание Афанасия:

— И ребёночка твоего погреть надо… Обоих греть надо. Давай, Машка, делай свою работу… Выживете. Обязательно выживете.

И в этой простой, понятной и такой правильной бытовой круговерти было больше силы и надежды, чем во всех моих отрывочных, испуганных мыслях. Я отпустила себя, позволив тёплой, горькой, успокаивающей тьме унести меня прочь.

И две недели в угаре. Температура то поднималась, то опускалась. Я уже пропиталась ивовой корой так, что даже пот был горький. И это не считая барсучьего жира, который покрывал меня толстым слоем, выбивая из лёгких всё тяжёлыми зелёными сгустками. От кашля болело всё тело, ныла каждая мышца.

Дед Афанасий несколько раз пытался выйти в лес, прочищая дорогу до просеки, но тщетно, всё заметало тут же. Видимость была нулевая.

— Нет… — Потянул он, открывая дверь и вваливаясь в избу, садясь на скамейку и стягивая валенки. — Не вариант… Пока вьюга не закончится, гиблое это дело. Да и потом… пару дней нужно подождать, пока снег ляжет. И там уже думать, как до райцентра добираться: на лыжах али на снегоступах.

Он покачал головой.

— Ох, беда-то какая… — Запричитала бабка Лида, поджимая губы и качая головой. — А коли не справимся мы? Девка-то тяжёлая, если что не так пойдёт?

— Не мели дурного! — Рявкнул старик, сбивая с тулупа снег и вешая его на гвоздь. — Она молодая, здоровая. Срок ещё не такой и большой. Чай, за месяц не разродится, а там… — Он подошёл к железному сундуку и достал из него бутыль мутного самогона, выгружая его на стол. — А там я и Кузьмича приведу. Он её осмотрит. Ты чё, мать, сама не рожала или роды не принимала? Что там не так-то пойти может? Откуда занесло, оттуда и выйдет. Делов-то!

И ведь как в воду глядел. В аккурат через месяц дверь открылась, и на пороге появился дородный мужик с окладистой бородой. Оглядев избу зелёными глазами, он гулко хмыкнул.

— Ну, Архиповна, показывая свою находку. Какую приблуду из леса примело?

Он скинул огромную волчью шубу, и я охнула, вжимаясь в кровать. Вы видели когда-нибудь снежного человека? Я нет… Вот до этого самого времени. Он заполнил собой всё пространство маленькой комнаты. Ему пришлось даже вжать голову в плечи, так как он реально не помещался, упираясь макушкой в потолок.

— Ну? — Он пододвинул ногой табурет и плюхнулся на него, тот тоскливо затрещал. — И кто тут у нас?

— Маша… — Пискнула я, садясь на кровати и подтягивая колени к груди.

— Митрич, — Он обернулся. — А чего ты мне говорил, что у неё память отшибло? Вот как бодро на мой вопрос ответила.

— Быстрый ты, Кузьмич, как я посмотрю. — Усмехнулся дед, разжигая самовар. — С твоей бы скоростью токма вшей ловить. Ты чё другое у неё спроси. Про Машку это она хорошо выучила.

А дальше вопросы, на которые у меня не было ответы. Я, стоящая в чём мать родила, обхватившая себя руками. Когда он выслушивал и выстукивал мои легкие, а потом… Стыдоба… Лежала с раздвинутыми ногами, пока он меня осматривал, копошась между ног, надавливая на живот.

— Ну что, Снегурочка… — Он смахнул с рук воду и взял с крючка полотенце, вытирая огромные лапищи… — Скажу я вам, барышня, что здоровьем бог вас не обидел. На сегодняшний день мне, по большому счёту, и придраться не к чему. — Он сел и достал из медицинского чемоданчика бланк медицинской карты. — Дыхание жестковатое, да тонус матки чуть повышен. А всё остальное… токма вопросы к вашей памяти. Мне вас пока девать некуда. Вы до райцентра не дойдёте, машина до вас не доберётся по бездорожью. Дорога-то тут одна, да по ней только летом можно проехать. А сейчас… — Он махнул рукой. — Тухлое дело. Всё, что на колёсах встанет намертво. Места тут такие, что самое то прятаться да убегать, так что… Вот только я и буду забегать к вам раз в две недели, пока дороги не прочитсят. — Он стал что-то писать, я, вытянув шею, пыпалась разобрать его каракули, но… Пффф…. Шифр, который и сам чёрт не разберёт. — Митрич! — Крикнул он, оборачиваясь к двери, которая тут же скрипнула.

— Вы закончили? — Откашлявшись, спросил дед.

— Да, заходи… — Он поднял на него глаза. — Я не понял, что у вас с электричеством? Так и не сделали, ироды?