Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 4

Я изобразил пальцем на своей ладони первый знак — стержень, который являлся основанием, символом несгибаемой воли и мужества. Однако полоса еле заметно вспыхнула и тут же исчезла. Пу-пу, как я и думал — пустой.

Я поднялся на старое крыльцо и уже хотел взяться за ручку, но дверь сама открылась.

— Где ты шастаешь? — недовольно зыркнул на меня из-под кустистых бровей Ерофей. — Собираться пора.

— Куда собираться? — не понял я, но лекарь не удостоил меня ответом.

Развернувшись, он продолжал обзывать меня безмозглым тупицей, ослом и придурком, а сам вернулся к своим полкам и продолжил укладывать бутылки в деревянный ящик.

Я зашел в дом, закрыл дверь и, окунувшись в память Степана, «вспомнил», о чем говорил Ерофей.

Всю зиму лекарь сокрушался, что в нашем Лесогорье люди мало болеют и редко к нему обращаются за помощью, поэтому денег едва хватает на самое необходимое. Ранней весной он подумывал перебраться в поселение побольше. А потом и вовсе решил, что хорошо было бы жить не где-нибудь, а в самом Иркутске.

Степан был против, но не посмел возражать. Он боялся Ерофея как огня и старался предугадывать каждое его желание, чтобы тот не кричал и не бил его. Парнишка так привык преклоняться перед учителем, как лекарь себя называл, что никогда не высказывал своих желаний. Да и не стал бы тот его слушать.

При любом удобном случае лекарь напоминал Степану, что парень должен всю жизнь благодарить за то, что Ерофей взял его к себе, а не оставил одного в доме с мертвыми родителями, которые жили на дальней заимке, на берегу реки Лены.

— Так и будешь стоять как истукан? — вывел меня из раздумий голос лекаря. — Раз кашу спалил, так сбегай до Нюрки и выпроси хлеба. Скажи ей, что пока денег нет, потом расплачусь.

— Когда «потом»? — уточнил я на всякий случай.

Ерофей остановился и посмотрел на меня, удивленно приподняв бровь.

— Что-то ты слишком разговорчивый стал. Делай, как велю, пока по шее не получил! — прикрикнул он, схватил со стола деревянную толкушку и запустил в меня.

Первая мысль — сжаться и закрыть голову руками, ведь предметы в Степана летали довольно часто. Однако я — не Степан, а Аскольд из рода Рунописцев.

Я сделал шаг в сторону. Кухонная утварь пролетела мимо и ударилась о стену, отчего отскочила в сторону и угодила в ведро с водой, в которой набухало топорище. Вода, естественно, брызнула во все стороны, расплескавшись на галоши и сапоги Ерофея.

Лекарь, наблюдавший за всем этим, вмиг раскраснелся и, вытаращившись на меня, заорал:

— Ты чего, гаденыш, натворил?!

— Ничего, — пожал я плечами. — Это ты сделал.

Тут уж Ерофея понесло. Он быстро подбежал ко мне и начал истерично орать, тряся передо мной кривым пальцем. Вены на его висках вздулись, глаза налились кровью, голос срывался то на визг, то на хрип.

Из всей его длинной гневной тирады я узнал, что я — тупорылое животное, которое не смеет рта открывать и обязано ему жизнью. Что, если бы не он, я бы давно сдох. Что, никому я не нужен и только он, человек с большим сердцем, растит меня и не доедает, делясь своей пищей со мной. Короче, говорил он много и часто бессвязно, поэтому я просто перестал слушать, окунувшись в воспоминания бывшего владельца тела.

Когда умерли родители Степана, мальчику было лет пять или шесть. Что именно с ними произошло, он не знал. Но Ерофей несколько раз говорил, что супруги отравились ядовитыми ягодами. Сам же Степан почти ничего не помнил о тех событиях. Видимо, детский разум решил пожалеть бедное дитя и просто избавил от тяжелых воспоминания.

Но у меня будет возможность все узнать. Есть одна замечательная руна, которая возвращает давно позабытое. Правда, для ее создания нужно много энергии, а я даже не знаю, как мне ее накапливать. В этом теле было все иначе.

— Понял меня? — выплеснув всю злобу, спросил Ерофей как раз в то время, когда я вынырнул из чужих воспоминаний.

— Понял, — кивнул я, хотя понятия не имел, о чем он.

— Тогда иди сена лошадям дай и проверь подковы. Дорога длинная, нужно подготовиться.

— А как же хлеб?

— Вот ведь дурень, — обреченно выдохнул он и покачал головой. — Угораздило же взять в ученики такого бездаря. Конечно, сначала иди к Нюре за хлебом — не пухнуть же от голода.

Ерофей продолжал бурчать, прохаживаясь по дому и решая, что еще может пригодиться в дороге.

Я же накинул на плечи плешивый тулуп, который Степан носил уже не первый год и который достался ему от умершего соседа, и вышел из дома.

Была поздняя весна, теплое солнце ласкало лучами, но от леса шел холод, пробирающий до костей. Даже от легкого ветерка хотелось закрыться и посильнее закутаться.

Взрослая женщина, которую Ерофей по-свойски назвал Нюрой, всегда хорошо относилась к Степану и старалась опекать его, угощая вкусной выпечкой, которую пекла для всей своей большой семьи, и подшивая его одежду. Степан любил ходить к Нюре в гости и втайне надеялся, что в один прекрасный день она скажет остаться и жить с ними, но этого не происходило. Возможно, потому, что у самой Нюры было шестеро детей и еще один рот ей не прокормить.

Ерофей, зная отношение женщины к приемышу, часто пользовался этим. Вот и теперь отправил к женщине за хлебом, хотя даже не думал ей платить. Он знал, что сердобольная Нюра не оставит парня голодным и обязательно поделится.

Я, владея памятью Степна, тоже это понимал, поэтому решил не просто попросить хлеб, а заработать его.

Дом Нюры стоял почти посреди деревни. Так же, как и все дома, он был сделан из двух срубов с толстенными бревнами. Дом был старый, и один угол провалился в землю, отчего все скривилось, но семье выбирать не приходилось, ведь старшему ребенку в этом году исполнилось десять, остальные — погодки. В общем, не до строительства, когда помощники — мал мала меньше.

Я поднялся на крыльцо и из-за двери услышал счастливый визг, смех и детскую болтовню. Весело живут и, что самое главное, дружно. Степан очень любил сюда приходить, но делал это крайне редко — стеснялся.

— Степка, ты чего здесь жмешься? — раздался сзади голос Нюры, когда я только поднял руку, чтобы постучать.

Я оглянулся и увидел дородную, розовощекую молодую женщину с добрыми глазами.

— Я пришел по дому помочь. Может, воды надо принести или дров нарубить?

— Помощникам мы всегда рады, — улыбнулась она и показала черные руки, запачканные жирной почвой. — Вот, за огороды взялись. Скоро можно будет сажать, а пока перекапываем, сорняки убираем. Надо бы вдоль грядок лопатой пройтись. Сможешь?

— Смогу, конечно, — с готовностью ответил я, скинул тулуп и, скатившись с крыльца, взялся за лопату, прислоненную к стене.

Мы с Нюрой обошли дом и подошли к аккуратным грядкам. Муж Нюры, Николай, стоял неподалеку и, вытирая пот со лба, пил воду из берестяной посуды.

— Здорова, Степка, — приветливо махнул он рукой. — Слышал, вы уезжать собираетесь. Правда, что ли?

— Здравствуйте, дядя Коля. Да, собираемся, — кивнул я, ответив так, как обычно разговаривал Степа. Я старался быть, как он, чтобы не навлечь на себя подозрения.

— Ясно, — он плеснул остатки воды на свежевскопанную землю. — Жаль, конечно. Как же мы без лекаря теперь?

— Вчерась в лавке слышала, что к нам городского фельдшера отправят. С образованием. Ох не верю я таким образованным. Они, небось, ни про травы ничего не знают, ни про заговоры. Будут везде свой градусник пихать, и все, — Нюра недовольно покачала головой и, наклонившись к земле, начала быстро щипать молодые ростки сорняков.

— Поглядим — увидим, — ответил Николай и взялся за лопату. — Ты, Степка, там копай, дерн вдоль грядки убирай, а я здесь пойду тебе навстречу.

После того, как с грядками было покончено, помог Николаю натаскать воду из колодца в баню и в дом. Вытряхнул ковры, развешанные на перекладинах, и только после этого подошел к Нюре и попросил хлеба. Женщина с готовностью дала круглую буханку свежеиспеченного хлеба и хотела впихнуть туес с медом, но я отказался. Им нужнее.