Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 22

— Степа, идем к нам, — позвала меня Меланья.

— Нет, дядьку подожду, — ответил я и опустился за свободный стол.

Теперь я должен делать вид, что у меня нет денег, и ждать милости от своего наставника. Если покормит — хорошо. А если нет, то в повозке найду, чем поживиться. Всякого добра с собой взяли: вяленая рыба, сушеная морковь, сухари и разные ягоды. Да и хлеб с Красногорья еще есть.

Ерофей явился, когда Федоровы доели, расплатились и вышли на улицу. Только Меланья вернулась в комнату к отцу, мимоходом с прискорбием шепнув, что ему хуже стало.

— Ну чего ты здесь расселся? Иди лошадей запрягай. Скоро выедем.

— Кушать хочется. Сил совсем нет, — жалостливо проговорил я и похлопал себя по животу.

— Ничего, поголодаешь денек — перестанешь воровать, — буркнул он, плюхнулся напротив и огляделся в поисках старухи-кухарки.

— Так ведь не воровал я, — искренне возмутился я.

— То, что ты деньги спрятал, а не мне отдал — уже воровство. Иди отсюда, кому говорю.

Пришлось подчиниться. Но, как только вышел на улицу, направился к нашей повозке. Там я отломил кусок хлеба и вытащил одну вяленую рыбу. И, спрятавшись за стогом сена, с аппетитом все съел.

Когда вышел из-за стога, увидел Захара. Тот махнул мне рукой, стоя у своих повозок.

— Ну что, наш уговор в силе? — вполголоса спросил он.

— Да. Только надо сделать так, чтобы мой дядька ни о чем не догадался, — я покосился в сторону дома. Там, в окне, виднелся Ерофей, с интересом наблюдающий за нами.

— Скажем, что я тебя попросил отца до повозки донести, — сказал он, и мы двинулись к высокому крыльцу. — Вчера вечером посылали за местным лекарем, тот тоже ничего сделать не может. Дал порошки, чтобы поили, и все. Ох, тяжко смотреть, как твой отец умирает, — Захар тяжело вздохнул.

— Понимаю, — ответил я. — Сам сирота.

Захар с сочувствием посмотрел на меня и приободряюще похлопал по плечу. Мне стало неловко, ведь я посчитал, что обманул его. Мой настоящий отец — Верховный маршал, сильный и крепкий мужчина. Даже в свои шестьдесят лет он продолжает службу, оберегая империю.

Мать — мягкая и добрая женщина, никогда не вмешивалась в мое воспитание, но приходила каждый вечер в мою комнату и просто обнимала. Иногда рассказывала сказки или пела песню. Только с ней я мог быть самим собой. Иногда позволял себе быть слабым и жаловаться на боль после тренировки или усталость. Иногда делился своими мечтами или переживаниями.

В последние годы я редко виделся со своими родителями, все время посвящая тренировкам и службе. Теперь я очень жалел об этом.

— Эй, ты куда? Собираться пора! — окликнул меня Ерофей, когда мы с Захаром зашли в дом и двинулись в сторону комнат.

— Я попросил Степу помочь отца вынести. Ему трудно ходить. Все лежит, — пояснил Захар, а я энергично закивал.

Ерофей недовольно сморщился, махнул рукой и вновь повернулся к окну, не спеша потягивая чай.

Мы прошли в большую комнату отдыха. В углу стояла печь, рядом — умывальник и зеркало с темными пятнами внизу. В несколько рядов располагались лежанки с матрасами, набитыми соломой.

На лежанке, что стояла у печи, сидел старший Федоров и, задрав рубашку, осматривал рану. Ее края покраснели и набухли. Явное воспаление. «Второе» зрение показало синюшную сущность, которая опоясывала рану по кругу, выставив во все стороны острые шипы. Ну и мерзость.

Увидев нас, старик одернул рубашку.

— Хочу предупредить — с первого раза вылечить не получится, — прошептал я Захару.

Тот нахмурил брови и так же шепотом ответил:

— И что? Тоже будешь за каждую попытку с нас деньги тянуть?

— Нет, — быстро ответил я. — Ничего платить не надо.

Я подошел к мужчине и, опустившись на свободную лежанку напротив, протянул руку.

— Дайте мне вашу ладонь.

Мужчина недоуменно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на мою руку.

— Это еще зачем?

— Хочу помочь. Не бойтесь. Хуже не будет.

Старик вопросительно посмотрел на сына, тот кивнул головой.

— Ну ладно. Не знаю, что вы задумали, но раз хуже не станет…

Он протянул свою большую мозолистую руку с отечными пальцами. Я задумался. На руну «Исцеления» энергии точно не хватит. Можно попробовать нанести руну «Облегчения боли» или хотя бы руну «Чистоты», которая тоже помогает заживлению мелких ранений. Конечно, эти руны не способны излечить сквозное пулевое ранение, но на какое-то время могут замедлить воспаление.

— Щекотно, — проговорил старик, когда я принялся кончиком пальца вырисовывать символы на его ладони. — Что это ты делаешь?

— Замедляю вашу болезнь, — пояснил я, когда провел последнюю черточку, и руна «Чистоты» вспыхнула.

Хотел следом нарисовать руну «Облегчения боли», чтобы в дороге старик сильно не мучился от тряски, но отказался от этой идеи. Уж лучше приберечь энергию, чтобы завтра смог использовать руну «Исцеления».

— Пока все, — сказал я и поднялся с лежанки.

— Не знаю, что ты сделал, но будто бок уже не так сильно печет, — признался Федоров.

— Это хорошо. Надеюсь, я смогу победить вашу болезнь.

— Что же ты сделал? — он внимательно посмотрел на меня.

— Старался вас вылечить, — пожал плечами.

Старик, видимо, понял, что не следует больше допытываться, поэтому вытащил из-под кровати высокие кожаные сапоги и нагнулся, чтобы надеть их, но сморщился от боли. В это время в комнату зашла Меланья и бросилась помогать отцу.

— Как вы, батюшка? Все еще болит? — участливо спросила она и приложила ладонь к его лбу. — Жар-то держится. Вы уж потерпите до Иркутска. Тамошние лекари вас в два счета на ноги поставят.

— Не волнуйся, голубушка, — Федоров погладил дочь по голове. — Потерплю я.

Мы с Захаром взяли старика под руки и повели к выходу. Тот шаркал ногами и часто просил постоять, чтобы унять разболевшийся бок. Перед моим внутренним взором до сих пор стояла та синяя сущность. Я будто воочию видел, как при каждом движении тварь колет мужчину своими шипами, причиняя боль. Все же довольно необычная у парня способность, позволяющая таким образом видеть болезни.

Мы с Захаром помогли старику подняться в повозку, где о нем позаботилась Меланья, усадив на мешки с пушниной.

Провожать нас вышел станционный смотритель. Он предупредил, что еще два дня назад прошел дождь, поэтому местами дорогу сильно размыло. Также сказал, чтобы мы держались подальше от медвежат, которые так и норовят выбежать на дорогу. Встреча с медведицей может для нас плохо обернуться.

— Сколько же опасностей в пути, — выдохнула Меланья. Мы стояли рядом и слушали наставления смотрителя. — Я уже жалею, что мы выехали из Жданово. Нам там очень хорошо жилось. Если бы не я, сейчас бы батюшка был здоров, — еле слышно добавила она и бросила затравленный взгляд в сторону повозки, где находился старший Федоров.

— Ты-то здесь при чем? — спросил я.

— Ведь это я два года просила, чтобы мы переехали жить в Петербург. Наслушалась свою гувернантку Софью. Она же оттуда, и все про балы, про приемы, про званые ужины мне рассказывала. Говорила, что нет лучше города на земле, чем Петербург. Говорила, как все наряжаются, какие там носят шляпки и туфельки. Какие гулянья устраивают на большие праздники. А у нас в Жданово — скукота смертная. Вот я и канючила, чтобы всей семьей в большой город перебрались. Дура я, дура, — она покачала головой, и я заметил, как по ее щеке скатилась слезинка.

— Ты ни в чем не виновата, ведь хотела как лучше, — твердо сказал я. — А разбойники, мошенники и прочая чернота везде есть. Уверен, что в твоем Жданово такие люди тоже имеются.

Девушка смахнула слезы, повязала на голову платок и, слабо улыбнувшись мне, направилась к повозке. В это время смотритель закончил свою речь и отошел в сторону, пропуская повозки к воротам.

Со двора почтовой станции выехали не только мы, а еще два экипажа, именуемых каретами, и трое всадников. Всадники умчались тотчас, за ними исчезли вдали кареты с закрытыми кузовами и рессорами, которые делали их куда более мягкими, чем повозки.