АдвокатЪ (СИ) - Фишер Саша - Страница 27

— Да, ты прав, — по-своему истолковал паузу Александр Сергеевич. — Это может оказаться хорошим кнутом, которым можно будет пригрозить в случае чего.

Александр Сергеевич открыл портфель, сложил туда все бумаги и быстрым шагом направился к выходу. В дверях остановился. — Я пойду в окружной суд. А ты передай, пожалуйста, Сергею Аполлоновичу, что документы, которые он просил, готовы, я положил их к нему в бюро.

В конторе стало тихо. Только тиканье часов и звуки с улицы нарушали тишину. У меня снова зачесались руки немедленно достать из кармана свою тетрадь и еще раз пересмотреть записи по своему делу. Но делать это при постороннем я не хотел. Пока мы с Александром Сергеевичем азартно трудились над делом Ведерниковой, явился наш конторский писарь, прошмыгнул на свое рабочее место. Он научился вести себя настолько тихо, что я чуть было о нем не забыл.

Ничего.

С одной стороны, как показывает дело Ведерниковой, чем дольше медлишь, тем больше проигрываешь. С другой — суета еще никого до добра не доводила.

Над СВОИМ делом я буду работать только без посторонних. Даже без Александра Сергеевича. То, что мы с ним более или менее сработались, еще не означает, что он мой союзник.

Так что тетрадь осталась лежать во внутреннем кармане.

Минуты текли за минутами. Я мысленно прикидывал, как много времени займет дорога. Потом там может быть еще и очередь. Заволжск наш, конечно, не то, чтобы огромный город. И не сказать, что тут все, через одного, мечтают обратиться в окружной суд…

Часы прозвенели полдень. Затем четверть первого. Потом половину.

Без четверти час колокольчик над дверью звякнул, впуская в контору высокого чуть сутулого мужчину средних лет с щучьим лицом и тонкими усиками.

— Здрассьте, — сказал он, вцепившись «зубастым» взглядом сначала в меня, а потом в нашего писаря. — Меня тут доктор Лебедев просил в вашу контору бумажку одну доставить. Говорит, что вы из-за какого-то Ведерникова ему все нервы вымотали. Кто-нибудь из вас, щеглов, может ее принять?

Писарь обиженно засопел, но открыл журнал регистрации и обмакнул перо в чернильницу.

Посетитель навис над его столом, держа в двух пальцах плотный и свеженький лист бумаги. На свету просвечивали полосы и буквы водяного знака.

Писарь вывел сегодняшнюю дату.

— Время напиши, — сказал я, заглядывая ему через плечо.

— А время-то зачем? — подал голос он. — Кому вообще есть до этого дела?

— Тебе чернил жалко? — усмехнулся я. — Или цифры экономишь?

Писарь надулся еще больше, но вписал в журнал, что выписка доктора Лебедева о состоянии больного Ведерникова И. Т получена без четверти час восемнадцатого марта.

— Кто передал документ? — спросил он, поднимая глаза на посетителя.

— Кто передал? — криво ухмыльнулся тот. — Сычев передал. Все записали, души чернильные?

— Теперь все, — сказал я.

Сычев снова ухмыльнулся, шутовски приподнял цилиндр и вышел из конторы.

А я взял лежащую поверх журнала писаря бумагу и пробежал ее глазами.

«Бла-бла-бла, согласно записям за означенную дату… больной Ведерников страдал от лихорадки и фрагментарно пребывал в беспамятстве. Однако же в моменты прояснения говорил и рассуждал вполне здраво, что позволило… бла-бла-бла…»

«Что ж, чего-то подобного я от тебя и ожидал, Николай Степанович», — удовлетворенно подумал я и посмотрел бумагу на просвет. На фоне полосатого узора на ней отчетливо проступили знакомые буквы. Это была та самая бумага.

Звякнул колокольчик, возвещая о возвращении Александра Сергеевича. Он имел вид поэтически-вдохновенный, почти как его знаменитый тезка.

«Не вот ловушка и захлопнулась, Николай Степанович, — холодно подумал я. — Опоздали вы, батенька, всего-то на четверть часа…»

— Что это? — нахмурился он, забирая у меня выписку доктора. Прочитал, нахмурился. — Вот, значит, как…

— Я как раз об этом и говорил, — напомнил я.

— Аркашка, выглядит так, словно ты радуешься, — скривился Александр Сергеевич. — Ну да, это новая бумага. И что с того? Это нормально, что доктор написал выписку на новой бумаге.

— Разумеется, нормально, — кивнул я. — Я и не собирался это оспаривать. Но день рождения этой бумаги зафиксировано с точностью до минуты. Без четверти час. Значит бумагу он принес уже после того, как дело было открыто.

— Но если он лжет, надо сейчас его уличить, тогда эту выписку к делу будет не подшить, — сказал Александр Сергеевич, держа бумагу Лебедева так, словно она ядовитая змея.

— Если сейчас прижать, он выкрутится, — покачал головой я. — А на суде ему придется врать при всех.

Александр Сергеевич кисло усмехнулся и покачал головой.

— И что, наш желчный и занятой доктор сам ее в контору доставил? — спросил он, меняя тему.

— Отправил какого-то Сычева, — ответил я.

— Сычев… Сычев… — Александр Сергеевич задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола. — Что-то знакомое. Вроде это какой-то типчик из купеческих посыльных. С каких пор он работает на доктора?

Александр Сергеевич забрал выписку и уселся за стол, снова разложив вокруг все бумаги. Писарь тихонько встал и бочком просочился к задней двери.

Я опустил глаза на все еще раскрытый журнал регистрации.

«Сычев, — повторил я фамилию про себя, перелистывая страницы. — Сычев».

Палец наткнулся на одну запись, вчера вечером.

«Конверт по делу малолетнего Голенева. Доставил Сычев».

Пролистал дальше. Вот еще Сычев, три дня назад. «Вручено Сычевым, копия платежной ведомости».

Хм.

Сычев, значит.

Я вспомнил щучье лицо последнего посетителя. Усики его дурацкие и опереточные ужимки.

Сычев.

Я повторил про себя эту фамилию.

Внезапно дело Ведерниковой перестало быть отдельным и отвлеченным делом. Человек, который принёс новую память Лебедева, раньше носил бумаги по моим деньгам.

Значит, чужая расписка была не дверью в чужое дело.

Она оказалась дверью в мой собственный карман.

*ab initio (лат) с самого начала

Глава 12

Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.

Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак — под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях — это лезть под ледяную воду.

— На кухне согреюсь, — сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.

И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.

Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было — кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.