АдвокатЪ (СИ) - Фишер Саша - Страница 14

— Настасья, ты присядь вместе с Аркашей-то, — все тем же сладким голосом пропела Пелагея. — Что же он будет в одиночку-то трапезничать?

Таська с готовностью уселась на табуретку напротив. «Ах вот как оно, значит», — подумал я и взялся за ложку. Судя по некоторому фамильному сходству, конопатая Таська — дочь или племянница Пелагеи. И в голове нашей кухарки созрел ни много, ни мало, матримониальный план. Так-то Аркашка не просто приживалец при доме. Пелагея в курсе, что ему какое-никакое наследство полагается. Плюс дворянство, хоть и не бог весть какое. Путевка в жизнь, можно сказать, для ее дочки.

После сытной еды всяческие позывы прежнего Аркашки утихли, так что заниматься своими делами стало не в пример проще.

Я поблагодарил Пелагею с Таськой за вкусный завтрак, чем вызвал у последней еще один приступ смущенного хихиканья.

Время до начала рабочего дня в конторе еще было, так что я отправился искать кладовую. Обрывочная память Аркашки рисовала мне довольно смутную картину устройства этого места. Детство парень явно провел не здесь, это была крепость Емельянова. И Аркашка после смерти отца особенной прыти в изучении этого места не проявлял. Хорошо помнил только дорогу от конторы до своей конуры с редкими заходами в кухню. Судя по разговору вечернему разговору Сергея Аполлоновича, моя недвижимость в настоящий момент набивала чьи-то чужие карманы. Но с этим я еще разберусь. А пока что мне нужно было решить прямые насущные вопросы.

И именно — обеспечить себя должным уровнем комфорта, чтобы каждый раз не приходилось бороться с прежними реакциями тела Аркашки.

И это были очень просты вещи — нормальный матрас, теплое одеяло и собственный светильник. Хорошо бы, конечно, еще обогревательный прибор в мою каморку. Но я не намерен в этой келье задерживаться надолго, так что эту задачу я всерьез не рассматривал.

Задавать вопросы Пелагее я не стал, чтобы не вызывать встречных вопросов. Аркашка здесь все-таки не первый день. Просто прикинул логически — подворье у Емельянова довольно просторное, в этом времени частная жизнь была неотделима от семейной. Но при этом весь дом представлял собой довольно хитрые лабиринт, в котором «господская», «присутственная» и «дворовая» части соприкасались, но не пересекались. Кухня сообщалась со столовой, но при этом сам хозяин с семьей и клиенты не сталкивались с горничной, выносящей ночные вазы в отхожее место. Кроме хозяйственного двора имелся еще и садик с беседкой, но сейчас там пока что царило запустение. Март — неподходящее время для долгих чаепитий в саду.

В какой-то момент во мне проснулось прямо-таки мальчишеское любопытство, требовавшее исследовать весь этот сложный бытовой механизм от подвала с ледником до чердака.

Но я унял в себе это чувство, сконцентрировавшись на ключевых моментах.

Мне нужна хозяйственная кладовая. В таком большом хозяйстве обязательно должно быть место, где хранят белье, посуду и всякие хозяйственные мелочи, вроде тех же свечей. Прикинув логически, я решил, что подобное место не должно находиться в подвале или рядом с кухней или примыкающей к ней бане-прачечной — слишком сыро, подобное помещение должно быть сухим, а значит искать его надо на втором этаже.

Я поднялся по внешней черной лестнице и тихонько прокрался узким коридором для прислуги. И уткнулся в дверь, запертую на замок. Судя по запаху лаванды и полыни из-за нее, это была нужная мне дверь. Вот только она была заперта.

«Что ж, логично, — подумал я. — Теперь нужно найти того, кто этим ключом распоряжается».

В памяти Аркашки тотчас всплыла румяная пухлощекая госпожа Емельянова, супруга Сергея Аполлоновича. Капризная, крикливая и злая особа.

Я покачал головой.

Должен быть кто-то еще… Экономка? Кастелянша? Горничная?

— Ты чего здесь? — раздался тихий шепот. — Заблудился или потерял чего?

Я повернулся и тотчас встретился взглядом с женщиной, одетой в длинное темное платье и белый передник. Гордая осанка, чуть желчное сухое лицо с плотно сжатыми губами.

— Рано проснулся, думал, может помощь нужна какая, — сказал я без всякой суеты. Сытое тело подчинялось мне беспрекословно, аркашкино трусливое желание сбегать и заискивать практически не ощущалось.

— Помощь, говоришь? — дамочка подозрительно прищурилась, окинув меня взглядом с головы до ног. — Где это видано, чтобы помощь за просто так предлагали? Давай уж сразу выкладывай, что надо.

Ну вот, конкретный разговор. Это я уважаю.

— Мне нужно одеяло и матрас, — честно сказал я. — И свечи. И если я могу быть чем-то полезен, то…

— Ты же письмоводитель, так? — спросила дама.

— Так, — кивнул я.

— Значит писать-считать умеешь?

— Умею.

— Тогда идем, — она царственным кивком указала мне в сторону той самой двери, в которую я уткнулся, когда искал кладовую.

— Прошу прощения, — сказал я. — Запамятовал, как вас зовут…

— Ой, да ври больше, — фыркнула она. — Запамятовал он! Честно скажи, что и не знал никогда. Софья Ильинична я.

Она сняла с пояса связку ключей, быстро выбрала среди них нужный. Щелкнул замок.

Помещение было просторным, сухим и состояло из двух комнат. Первая — царство полок и сундуков. Во второй был крепкий рабочий стол, на котором царил рабочий швейный беспорядок. И несколько корзин с кучами разнообразных тряпок.

— Садись! — скомандовала Софья Ильинична и положила передо мной толстую тетрадь в клеенчатой обложке. — Я на неделю отлучалась в деревню к родне, за это время накопилось учета, одна я за весь день не справлюсь. А Глашка ни писать, ни читать не умеет. Вдвоем мы споро управимся. А потом поглядим, что можно сделать с твоим одеялом.

Я кивнул и открыл тетрадь. На первой странице печатными буквами было выведено

«Бельевая книга».

А дальше мелькали записи, вроде:

«Простыней голландского полотна хозяйских — 4 шт.»

«Салфеток столовых больших с вензелем С. Е — 12 шт.»

«Штанов кухонному мужику — 2 пары (выданы июля 15-го дня)».

Я с уважением хмыкнул. Заполнена тетрадь была с тщанием и подробнейшим образом. Четкий юридический документ!

Фронт работ был понятен. Софья Ильинична доставала из корзины предмет, тщательно его осматривала, а потом диктовала мне. А я макал металлическое перышко в чернильницу и записывал в нужный раздел — либо на починку, либо на тряпки.

С четырьмя корзинами постельного белья, штор, скатертей, прочего мы вдвоем управились меньше, чем за час.

— Одеяло тебе, значит… — сказала в финале нашего трудового подвига Софья и вышла в соседнюю комнату. Скрипнули дверцы шкафа. Потом горничная вернулась обратно, неся в руках серое шерстяное одеяло. Не новое, но весьма теплое даже на вид.

— Сейчас, погодь, — деловито сказала она и подвинула тетрадь к себе. Уверенно листнула страницы, открыла нужную и сделала приписку в нужной строчке «трачено молью до непригодности».

И только после этого отдала мне одеяло.

— Все, ступай! — она подтолкнула меня к выходу. — И чтобы ни слова никому, понял?

— Понял, — кивнул я, прижав к груди грубовато-колючий сверток. — А матрас…

— Вот ведь наглец какой! — она всплеснула руками. — Палец в рот положи, норовят целую руку отхватить!

— Спасибо, Софья Ильинична! — сказал я. — Вы мне, можно сказать, жизнь спасли!

— Ступай уже! — она махнула рукой. — Недосуг мне тут с тобой лясы точить!

Но на бледных щеках проступил румянец. А я тихонько отправился в обратный путь, удовлетворенный результатом своих действий. Потому что обрел я не только одеяло, но еще и первого настоящего союзника.

Власть в любом доме — она не только в кабинете хозяина. Она еще и в массе незаметных мелочей, которые прячутся в записях. Журналах, книгах, отчетах. Кто ведет книгу, тот и решает, сделать вещь существующей или исчезнувшей. Софья только что списала одеяло из мира хозяйского имущества в мир моего выживания. И сделала она это не по доброте, это был честный обмен.

Мелочь?

Нет.

Можно считать это первым ресурсом, который я добыл работой.