Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 45

— Мале-е-е-енько.

— Врет, — сообщил с соседней кровати один из старших мальчиков и тут же спрятался под одеяло. — Я только отвернулся, а он мой сухарь утащил.

— Молчать, — велел Лука.

Григорий Иванович поднялся. На лицо его вернулось собранное, официальное выражение, от мягкости, с которой он обращался к детям не осталось и следа.

Он видел. Не все, но достаточно. Детей, которые были на грани. И тех, которые не умели врать так складно, чтобы выдумать все задним числом.

— Ослаблен, — сказал доктор. — До завтрашнего дня не выпускать к здоровым. Кормить осторожно. При ухудшении немедленно посылать за врачом.

— Слушаюсь, батюшка, — сказал Лука.

В этот раз к рукомою доктор подошел сам. Лицо его оставалось сухим и недовольным — он по-прежнему не понимал смысла, но делал вид, будто порядок есть порядок.

Анфиса Петровна встретила нас в кабинете стоя так прямо, будто ее вымыли, выжали и за макушку прицепили сушиться вместе с бельем.

Григорий Иванович опустился за стол. Смотрительница метнулась, и перед ним немедленно нарисовалась чашка чая.

— Благодарю. — Он отхлебнул из чашки. — Непосредственной опасности я сейчас не вижу.

Анфиса Петровна шумно выдохнула и тут же прижала платок к губам.

— Детей, у которых еще слабость, головокружение или жидкий стул, к здоровым не переводить до завтрашнего дня, — продолжал доктор. — Кормить понемногу. Жирного, кислого, холодного не давать. Теплое питье — можно. При новом случае рвоты или поноса немедленно посылать за врачом. Не ко мне через всю управу, а к Генриху Иоганновичу. Если его нет — тогда уже ко мне.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — кивнула Анфиса Петровна.

— Окна не держать открытыми настежь, детей излишним холодом не морить, — добавил он. — Но духоты также не разводить.

— Как прикажете, — сказала смотрительница.

— Охлоренную известь употреблять как и прежде. — Он помолчал. Перевел взгляд на меня.

— Вынужден признать, Анна Викторовна: вы обеспечили детям хороший уход. И ваше распоряжение о том, чтобы поить детей, оказалось уместным. — Он сокрушенно покачал головой. — Жаль, что я не узнал о поветрии вовремя. Я бы приехал.

Его голос стал жестче.

— Но хороший уход не есть лечение. Я не намерен поощрять распространение этих способов без врачебного надзора. И вы, Анна Викторовна, должны помнить об этом как никто. Повторюсь: народ на вас смотрит и берет пример.

Я поправила манжету. Подняла глаза на доктора и смиренно кивнула. Если понимать его слова буквально, спорить было не о чем. Люди действительно смотрят.

А самое главное — спорить было незачем. У любого врача за многолетнюю практику скапливается огромная коллекция пациентских глупостей и предрассудков, порой смертельных безо всякого преувеличения. Так что его опасения я понимала.

Но понимать не значит соглашаться.

— И тем более не следует превращать воду с солью и медом в средство от любого поветрия, — продолжал он. — Надеюсь, вы не полагаете, будто случайно нашли панацею?

— И в мыслях не было, — заверила его я. — Однако, раз люди смотрят, пусть они увидят: врач осмотрел детей и подтвердил, что при кишечном поветрии порядок имеет значение. Разделение больных и здоровых, чтобы уберечь последних от миазмов. Чистое белье. Охлоренная известь в нечистоты и своевременная их уборка. Поить до прибытия врача. Осторожное кормление тех, кто не столь тяжело переносит болезнь и может есть.

Он чуть сузил глаза.

— Как хозяйственные меры.

— Как хозяйственные меры, — подтвердила я.

Григорий Иванович поднялся и взялся за перчатки.

— Я распоряжусь, чтобы Генрих Иоганнович завтра заехал в приют и посмотрел слабых. Не потому, что ожидаю худого, а потому, что после поветрия врачебное наблюдение не лишнее. О его гонораре я позабочусь сам.

— Благодарю, — кивнула я.

Генрих Иоганнович, скорее всего, тоже сочтет, что медицинские меры излишни. Нет, я не считала его заранее духовным собратом Колычева. Но никто не будет придумывать себе лишнюю работу — а дети выздоравливали.

— Надеюсь, Анна Викторовна, впредь ваше усердие не заставит вас забывать о пределах дозволенного.

— А я надеюсь, Григорий Иванович, что впредь врач успеет приехать раньше, чем ребенку придется доживать до него на одном женском усердии.

Он посмотрел так, будто хотел возразить — и не нашел слов. Поклонился мне, Анфисе Петровне и вышел.

— Я кому сказал лежать? — донесся до меня возмущенный рев Луки.

Жизнь возвращалась в приют — и слава богу. С остальным я разберусь.

Глава 32

Сани неспешно катили по Большой Сергиевой.

Я откинулась на спинку, позволив себе выдохнуть. Солнце уже по-настоящему пригревало, снег на обочинах из искристо-белого превращался в серый, оседал, а в воздухе, поверх неизбежного запаха конского навоза, висел тот самый, ни с чем не сравнимый дух близкой весны. Где-то высоко в голых ветвях надрывалась птица.

Я смотрела на роскошные фасады богатых домов — на их фоне губернаторское служебное жилье казалось скромным — и боролась с назойливым, почти детским желанием: топнуть ножкой. Они бы послушались. Нет, Колычев, конечно, не уехал бы просто так: все же распоряжение от губернатора, но вел бы себя приличнее. Зато Григорий Иванович точно убрался бы из приюта. Потому что я жена человека, который при желании мог стереть их обоих в очень мелкий, казенно оформленный порошок.

Навстречу, прижимаясь к самой стене, торопливо просеменил какой-то, судя по мундиру, мелкий чиновник — и поклонился так низко, что шапка едва не нырнула в сугроб.

Соблазн был велик. Просто продавить. Произнести вечное управленческое заклинание: «Я так решила, а вы все будете делать, как я хочу». В прежней жизни им тоже пользовались — обычно после того, как очередная чудесная инициатива не встречала бурного энтузиазма исполнителей.

Где-то впереди, со стороны собора, гулко ударил колокол — буднично, без малейшего интереса к вопросам управления и тоже без малейшего энтузиазма.

Однако звонарь бил в колокол, потому что понимал, зачем он это делает. А вот работа на пинковой тяге вставала ровно в тот миг, когда рассерженное начальство уезжало домой. Люди оставались с приказами, которые ненавидели, не понимали и потому исполняли так, чтобы приказы поскорее почили в бозе. Желательно без свидетелей.

Сани свернули на Соборную площадь.

У водоразбора, где еще позавчера бурлили проклятия и драки за место, сегодня царил почти подозрительный порядок. Водовозы угрюмо, но методично возвращали казенные ковши на скамью, бочки стояли закрытые деревянными крышками. Никто не орал, не размахивал руками и не пытался доказать соседу свое приоритетное право на ковш ударом в ухо. Будочник у чаши при виде губернаторских саней вытянулся во фрунт. Я улыбнулась и чуть склонила голову. Он моргнул. Обычно проезжающая знать обращала на него внимания не больше чем на фонарные столбы.

Город привыкал. Со скрипом, с руганью, с тайным желанием дождаться, когда начальство отвернется, — но привыкал. И новые правила работали не потому, что я топнула ножкой. Андрей придал им форму: распоряжение, ответственные, порядок исполнения, наказание за самодеятельность. То есть сделал то, что в этой империи заменяло здравый смысл, когда здравый смысл приходил без мундира.

Как было бы удобно, если бы мир держался на громком голосе и хорошем происхождении. Однако приходилось разъяснять и внедрять процедуры.

Григорий Иванович…

Послать губернского доктора по известному адресу было бы невероятно приятно. Почти лечебно. Жаль, исключительно симптоматически. Григория Ивановича можно было не любить. Его ланцеты — тем более. Но выкинуть саму проблему вместе с доктором не получалось. В медицинской части законным голосом был он, не я. Если я демонстративно вышвырну его из приюта, город получит не активную женщину с неудобной привычкой думать, а больную барыню, которую муж не удержал после горячки.