Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 40

Я скинула ей на руки салоп и отправилась в кабинет смотрительницы. Придется, пока не поздно, сделать все возможное, чтобы наша дезинфекция, изоляция больных и чистые рубахи не превратились в преступное издевательство над медицинским здравым смыслом, требующим кровопускания, пиявок и каломели.

Хотя, судя по саням у крыльца, поздно было еще четверть часа назад.

Глава 28

При моем появлении Григорий Иванович поднялся мне навстречу. Шляпа и перчатки его лежали на столе, и это означало, что он расположился надолго.

Анфиса Петровна стояла у шкафа с таким видом, будто сейчас ей предложат подписать признание в государственной измене, поджоге приюта и злостном кипячении белья без врачебного разрешения.

Круглое мягкое лицо Григория Ивановича с бородкой клинышком выглядело благодушным. Все портил взгляд. Цепкий, холодный, лишенный того снисхождения к дамской смекалке, с которым он смотрел на меня после перекинутого через стул Оболенцева. Этот взгляд был обращен не на светскую даму, продемонстрировавшую удачный фокус, а на конкурента на его территории.

— Анна Викторовна. — Доктор вежливо поклонился. — Вижу, вы навели здесь немалый хозяйственный порядок.

Похвала прозвучала так, что любой более-менее соображающий порядок немедленно захотел бы накрыться простыней и отползти под плинтус.

— Приют остро нуждался в уборке и дровах, Григорий Иванович, — ответила я, спокойно выдерживая его взгляд.

При моем появлении экономка едва заметно выдохнула. Зря. Я тоже не знала, что делать. С другой стороны, у меня хотя бы был статус губернаторши, много лет на кафедре в другой жизни и богатый опыт общения с мужчинами, уверенными, что их правота подтверждается самим фактом наличия… штанов.

— Я как раз собирался отправить вам записку с нижайшей просьбой о встрече в приюте, по возможности скорее, — продолжал он.

В переводе с местного на русский — с предложением, от которого невозможно отказаться.

— Рада, что вам не пришлось утруждать себя этим или тратить несомненно драгоценное время, дожидаясь меня, — улыбнулась я.

— Я не стал бы тратить его зря. Доктору всегда есть чем заняться рядом с болезнью.

— Однако я не ожидала, что вы снизойдете до приюта.

— Это удивление взаимно. — Он вернул мне светскую улыбку. — Кто бы мог подумать, что вы, Анна Викторовна, всерьез озаботитесь положением сирот.

Готовое оправдание у меня уже было — и его наверняка придется повторить на все лады еще раз пятьдесят.

— Раз уж Господь был так милостив, что сохранил мне жизнь, следует сделать ее не напрасной.

— До меня дошли сведения о поветрии среди воспитанников приюта, о ваших распоряжениях и о том, что состояние детей улучшилось. Анфиса Петровна сообщила мне: за последние два дня новых больных не появилось, а те, что есть, чувствуют себя удовлетворительно и просят пищи. Это благоприятный признак.

В устах любого нормального человека последняя часть фразы звучала бы хорошей новостью. В устах Григория Ивановича она прозвучала обвинением.

Конечно, он на самом деле не желал сиротам смерти. Я помнила, с какой болью он говорил о крестьянских детях, гибнущих от оспы из-за суеверий родителей. Но смириться с тем, что дети выздоравливают без врачебного вмешательства, он вряд ли мог.

В том и состояла самая пакость. Григорий Иванович не был ни глупцом, ни злодеем, ни равнодушным. Он был образованным для своего времени, добросовестным врачом, намеренным всеми силами спасать больных. И именно поэтому мне хотелось размеренно постучать лбом о стену. Со злодеями проще. Их можно хотя бы с чистой совестью отходить чем-нибудь тяжелым, применить к ним ланцет неподобающим образом, после чего выставить вон.

— Состояние детей действительно улучшилось, — сказала я.

— Рад это слышать. Но благоприятный признак не есть доказательство того, что принятые здесь меры имеют врачебное значение. Путать уход и лечение — заблуждение, которое может дорого обойтись не только сиротам, но и всему Светлоярску.

Заблуждение, значит. Именно уход спас здесь меня саму: вода, тепло, чистое белье, мое упрямство, изрядная доля везения и молодой организм, который слишком хотел жить. Если бы не «просто уход», сейчас картина в приюте была бы куда печальней.

Впрочем, я по-прежнему могла бы опустить глаза, смиренно согласиться, что Григорий Иванович, разумеется, знает лучше, получить положенное внушение и дождаться, пока он уедет. В конце концов, бумага Андрея у меня была, распоряжения уже работали, дети пили, горшки выносили, белье кипятилось. Формально спорить было незачем.

Однако за спиной доктора стояла бледная как побелка на стене Анфиса Петровна. И очень внимательно слушала — в самом деле, наказывать потом будут ее.

Если я сейчас кивну и соглашусь, что все, сделанное за эти дни, лишь бабская возня, не имеющая никакого врачебного значения, в следующий раз, когда в приюте начнется повальный понос — а он начнется, к гадалке не ходи — Анфиса Петровна велит ждать врача, а не изолировать больных и поить их.

Просто уход. Просто вода. Просто чистая рубаха. Просто вынесенный вовремя горшок.

Просто ребенок, который не умер.

— А плохой уход, по-вашему, врачебного значения не имеет? — обманчиво мягко поинтересовалась я.

Григорий Иванович не попался. Только чуть поджал губы.

— Плохой уход может погубить больного. Но из этого не следует, что всякий уход становится лечением.

— Значит, вы не спорите с тем, что уход влияет на течение болезни и результат лечения?

Он помедлил.

— Я был бы глупцом, если бы спорил с этим. Влияет. Как воздух, тепло и пища влияют на всякого человека. Но влияние еще не есть лечение.

— Даже если под уходом подразумевается поить того, кого рвет и кто поносит уже вторые сутки?

— Питье поддерживает силы больного, — сухо произнес Григорий Иванович. — Но не действует на причину болезни.

— Просто не дает ему умереть от потери воды, — не удержалась я.

— От потери воды? — настороженно переспросил он.

Твою ж…

«От сочувствия мозга и сердца воспалению кишечника происходит упадок сил, пульс слабеет, происходит судорога и поверхность тела холодеет» — вспомнились мне слова из какого-то древнего трактата. Сочувствие мозга и сердца, а не обезвоживание, заруби себе на носу, Анна Викторовна!

Впрочем, переобуваться на лету было поздно. Оставалось нападать.

— А как иначе назвать состояние, когда из человека вода выходит через рот и кишечник быстрее, чем попадает обратно? — спросила я. — Если бочка течет, ее не чинят рассуждениями о природе сырости. Ее конопатят. Или хотя бы подливают воду, если найти дыру сразу не получается.

Анфиса Петровна едва слышно пискнула. Кажется, сравнение ребенка с бочкой окончательно добило ее представления о приличной благотворительности.

Григорий Иванович нахмурился.

— Человеческое тело не бочка, Анна Викторовна.

— Знаю. Бочку по крайней мере не рвет от слишком большого глотка.

Григорий Иванович смерил меня долгим, непривычно пристальным взглядом. Будто впервые разглядел за модным столичным платьем и губернаторским статусом кого-то, кто категорически не вписывался в его картину мира.

— И поэтому вы давали детям воду с солью и медом?

— Да.

— Именно как средство? — Он чуть подался вперед.

— Как питье.

— Иными словами, врачебное назначение.

Я тоже не собиралась попадаться в расставленную ловушку. Губернаторская жена не может делать врачебных назначений — просто потому, что не может быть врачом, ведь женщин в университеты не пускают.

— Иными словами, попытка не дать ребенку умереть раньше, чем его организм справится с болезнью.

— Вот в этом и состоит опасность! — Снисходительность исчезла из его взгляда. — Вы называете это уходом, но действуете по врачебному рассуждению.

— Если врачебное рассуждение начинается там, где человек замечает, что больной хочет пить, значит, половина матерей в губернии опасно близка к медицинской практике, — огрызнулась я.