Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 36

А сейчас, во время кишечной инфекции, когда воду надо кипятить котлами без остановки, белье — вываривать в щелоке, тюфяки — менять, горшки — мыть, а слабым детям требуется питье не по смете, а по состоянию слизистых и количеству мочи, эти нормы не покрывали и трети реальной потребности.

Анфиса Петровна не воровала. Во всяком случае не так, чтобы именно это объясняло беду.

Она просто пыталась натянуть казенный тришкин кафтан на живых, болеющих детей. А когда тот трещал по швам, штопала его пожертвованиями сердобольных дам, случайными подаяниями, собственными нервами и тем самым женским умением «как-нибудь справиться», на котором, кажется, держалась половина империи.

Я откинулась на спинку кресла и бросила карандаш на стол.

Вот что было хуже всего: в бумагах почти все выглядело прилично. Это не означало «по-человечески» — но прилично.

Суммы отпущены, статьи соблюдены, расходы внесены, подписи стоят. Если смотреть из кабинета, дети накормлены, обогреты, обмыты и одеты ровно настолько, насколько требовала бумага.

А если смотреть из приютской спальни, бумагу хотелось смять и потеребить, чтобы стала мягче, после чего использовать по единственному назначению, для которого она годилась.

Все это окончательно утвердило меня в мысли действовать параллельно Приказу, но не вместо него. Вчера дамы ездили и собирали дрова. Но завтра может понадобиться печник, потом запас белья, потом ремонт крыши и прочие вещи, которые никак нельзя закрыть регулярными поездками по купцам.

Значит, мне нужно думать, как выстроить систему в обход казны, не превращая при этом в хаотичный сбор милостыни. Тринадцатый том мне в помощь.

Я взглянула на часы. Самое время отправляться к отцу Павлу.

Можно было бы, в самом деле, пройти пешком, но потом я собиралась в приют, так что пришлось ехать.

У водоразбора на Соборной площади змеилась очередь. Люди ворчали. Еще бы им не ворчать. Раньше — подходи и черпай своим ведром. Сегодня — очередь к ведру казенному, на землю его не ставь, бочки мой.

Классическое «хотели как лучше» здесь проявлялось во всей красе, только без продолжения про «как всегда» — пока, по крайней мере. Порядок с водой действительно был нужен. Следить, откуда водовоз берет воду, было нужно. Мыть бочки было нужно. Не давать людям пить из чего попало — тем более. Но стоило придать хаосу хоть какие-то правила, как эти правила немедленно обернулись очередью, ростом цены и совершенно объяснимым народным раздражением.

Хотелось бы думать, что люди привыкнут, как в нашем мире привыкли к досмотру в аэропортах — ворча, снимая ремни и проклиная всех причастных, но все-таки проходя через рамку. Только в аэропорту хотя бы понятно, почему тебя мучают. А здесь попробуй объясни человеку, что он должен платить дороже не потому, что баре совсем обнаглели, а потому, что его поросшая разнообразной флорой и фауной бочка могла отправить половину двора на кладбище.

Но лучше бы, конечно, добавить городу водоразборных чаш. Водовозов. Нормальный надзор. И еще пару сотен лет санитарной мысли сверху. Непонятно только, на какие шиши.

…Евдокия Степановна чаю обрадовалась, как и сахару.

— Отец Павел велел проводить вас в его кабинет, — сказала она, поблагодарив. — Не буду вам мешать.

Отец Павел поднялся из-за массивного стола, благословив меня, указал мне на кресло, сам сел в другое, стоявшее не напротив, а как бы углом. Как в кабинете психолога. Только вряд и у психолога пахнет ладаном и восковыми свечами.

— Рад видеть вас, Анна Викторовна.

— И я вас, отче.

Я села, аккуратно устроив на коленях руки: они часто выдают хозяйку куда быстрее, чем лицо. Особенно если хозяйка не до конца понимает, зачем пришла: за советом, за разрешением жить, за справкой о собственной человеческой природе или просто к человеку, который уже позволил подойти близко к неприличной правде, и не побежал за осиновым колом.

Отец Павел внимательно посмотрел на меня.

— Вы ко мне побеседовать о приюте, Анна Викторовна? — спросил он. — Или о воде?

— Почему о воде? — моргнула я.

— Потому что о воде сегодня на паперти после службы говорили больше, чем о Страшном суде.

Я вздохнула.

— Кажется, этого следовало ожидать. Не поделитесь ли, что именно говорили — если это, конечно, не нарушает тайну исповеди.

Он прищурился.

— Не нарушает. Говорят, власти чего-то недоброе удумали. Ковши казенные на цепях повесили, ведра на землю ставить не велят. Водовозы ворчат: крышки им к завтрашнему дню подавай. Один старик уверял меня, что прежде вода была общая, а нынче ее, по распоряжению начальства, сделали барской.

Я невольно фыркнула.

— Барской?

— Именно. Видимо, барская вода отличается тем, что за нее дерут лишнюю копейку и велят еще бочку мыть. Народная мысль вообще богата на открытия, особенно когда кошелек легчает.

— Повод мы дали, — признала я. — Но и дальше позволять черпать воду ведром, которое стояло на земле, и лить в бочку, из которой вот-вот вылезет…

Я осеклась. Шутка про тиктаалик светлоярского извода была бы явно лишней.

— … что-нибудь живое и склизкое.

Отец Павел кивнул.

— Я не говорю, что народ взбаламутили зря. Однако взбаламутили.

Вот за это я и любила людей, которые не начинали утешать с порога. Утешение, конечно, вещь приятная, но иногда куда полезнее, когда тебе вежливо сообщают: да, у вас получилось не только обезопасить людей, но и устроить маленькую социальную мину. И все же, непонятно зачем, я стала оправдываться.

— Выбор был между взбаламутить и получить по всему городу то же поветрие, что и в приюте. Достаточно кому-то ополоснуть в чаше водоразбора руку, которой, простите, вытирали задницу, и…

Отец Павел жестом остановил меня.

— Вот это я бы не говорил.

— Прошу прощения, — сухо сказала я.

— Я имел в виду: не говорил бы, что вода опасна. С моей точки зрения, вы правы — и вы могли убедиться, что это не просто слова, еще вчера. Но если я скажу прихожанам: «Вода опасна», они услышат не то, что вы хотите. Одни решат, что всякая вода стала проклятой. Другие — что начальство нарочно напугало народ, чтобы брать дороже. Третьи начнут искать, кто именно воду испортил. Евреи, немцы, колдуны, водовозы, губернатор — нужное подставить по вкусу.

По спине пробежал холодок. Холерные бунты под лозунгом «врачи испортили воду» были по местным меркам не так уж давно.

— Замечательно, — пробормотала я. — Для полного счастья мне не хватало только спровоцировать погром санитарным просвещением.

Он улыбнулся в бороду.

— Поэтому говорить надо иначе. Не вода опасна. Нечистое обращение с водой делает ее опасной.

Я помолчала. Формулировка была настолько простой, что даже обидно. И настолько правильной, что спорить с ней было решительно не о чем.

— То есть не «бойтесь воды», а «не ленитесь мыть бочку». Не «губернатор велел набирать ее только казенным ковшом», а «грязь, которую вы приносите в колодец на ведре, может перейти к вам, а не только к соседу», — уточнила я.

— Именно.

Отец Павел откинулся на спинку кресла.

— Власть велит быстро, — сказал он. — Народ понимает медленно. Между этими двумя скоростями обычно и рождаются бунты, Анна Викторовна.

— Вы думаете, до бунта дойдет?

— Пока люди только ворчат. Это еще не беда, беда начнется, если им покажется, что чистота — барская прихоть, а не общее дело.

— И что вы предлагаете?

— Не я предлагаю. Вы затеяли. Вам и продолжать.

— Прекрасно, — сказала я. — Я всего-то хотела, чтобы люди не пили дрянь из грязных бочек. Теперь, оказывается, нужно еще не оскорбить городскую душу чистой водой.

— Душу вообще легко оскорбить, когда заставляешь ее трудиться.

— А бочку мыть ей совсем обидно.

— Особенно.

Мы помолчали.

— Я не стану с амвона хвалить распоряжения Андрея Кирилловича, — сказал наконец отец Павел. — Это было бы не мое дело и только повредило бы. Люди сразу услышат не о чистоте, а о начальстве.