Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 16

— Я и не рассчитывала.

Покровская, с неодобрением слушающая нашу пикировку, негромко заметила:

— Сироты — божьи дети. Негоже стоять и смотреть, как больной ребенок мучается.

— У нас, Анна Викторовна, был выбор, — продолжала Белозерова. — Или приехать сегодня помогать вам, или приехать завтра ходить за вами.

— Я еще не настолько плоха, чтобы за мной ходить.

— Пока, — сухо заметила Арсеньева.

— Дамы, — укоризненно покачала головой Белозерова. Повернулась ко мне. — Анна Викторовна, не стану уверять вас, будто мы многое умеем. Конечно, все мы по мере сил ходили за больными родственниками, но не более того. Однако и просто смотреть на происходящее не пристало. В Петербурге уже несколько лет действует община сестер милосердия, под самим высочайшим покровительством. В Москве тоже — как во время холеры повелось, так и сейчас продолжается. Если в столицах дамам не зазорно ходить за больными, то нам в Светлоярске тем более зазорно быть не должно. Особенно когда речь идет о сиротах.

— И о губернаторше, которая решила умереть от усердия раньше, чем город привыкнет к ее новому облику, — добавила Арсеньева.

— Елизавета Михайловна, — мягко укорила ее Покровская.

— Что? Я о пользе дела. Мертвые благотворительницы крайне неудобны в обращении.

Я едва подавила смех — а то бы обрызгала всех чаем.

— Постараюсь не доставлять вам такого неудобства.

— Вот и славно, — сказала Белозерова. — Три дамы могут не так много, поэтому мы привезли не только себя.

Она обернулась к смотрительнице.

— Анфиса Петровна, с нами два парня — ходить за мальчишками, и две девки. Все крепкие, небоязливые. Снедь для них занесли на кухню с заднего двора, распорядитесь только, чтобы им готовили и кормили.

— С превеликим удовольствием, Софья Андреевна.

У меня отлегло от сердца. Руки! Они привезли рабочие руки!

А Белозерова снова смотрела на меня.

— Вы, Анна Викторовна, кажется, лучше нас понимаете, что здесь нужно. Благодаря вашей бабушке или какому иному счастливому обстоятельству — не мое дело. Научите нас. Что мы можем делать, чего не должны касаться и как не разнести болезнь по всему дому.

— Софья Андреевна, я правильно понимаю, что вы и сами собираетесь ухаживать за детьми? — на всякий случай уточнила я. — Вы сознаете, во что ввязываетесь?

Арсеньева фыркнула прежде, чем Белозерова успела ответить.

— Мы здесь вроде все и замужем побывали, и детей всем хоронить доводилось, а кто-то и родителей дохаживал. Евдокия Степановна за отцом Павлом четверть века и чего только не навидалась. Так что, если в этой комнате и есть дама, за которую следует беспокоиться… — Она улыбнулась.

Я вернула ей улыбку.

— Тогда, надеюсь, вы привезли и фартуки, и косынки. Одевайтесь и пойдемте. — Я повернулась к смотрительнице. — Анфиса Петровна, распорядитесь, пожалуйста, чтобы принесли еду Глашке и Луке Семеновичу. Они, конечно, похлебки поели, но все же это несерьезно для того, сколько они сделали.

Смотрительница коротко глянула на Покровскую.

— Пост не человекоубийство, — сказала Евдокия Степановна. — Те люди сегодня не бездельем тешились, а сиротам служили. Грехом будет, если они от немощи свалятся. Пусть поедят постного, сколько нужно.

Смотрительница ушла распоряжаться. Дамы облачились в фартуки и косынки.

— Ведите, Анна Викторовна, — сказала Белозерова.

Глава 12

Арсеньева и в холщовом фартуке с косынкой умудрялась выглядеть так, будто ее наряд — последний крик столичной моды. Белозерова стала походить на хозяйку перед работой, хоть сейчас к закруткам ставь. Покровская, пожалуй, не изменилась вовсе.

Я попросила Анфису Петровну проводить парней к палате мальчиков и передать Луке Семеновичу, что это его подмога, пусть учит. Унтеру не впервой. А я потом проверю, как научил.

Дам я проинструктировала по пути к палате. Начала с санитарного режима.

— Мне на черной кухне пришлось наводить похожие порядки. — заметила Арсеньева. — Там, правда, была не зараза, а кухарка, которая считала, что одна тряпка годится и для стола, и для пола.

— Ее, часом, не Федорой звали? — не удержалась я.

— Машкой.

Одна порода, видимо. Как-нибудь в другой раз, когда выдастся возможность, надо будет спросить, удалась ли дрессировка.

У самых дверей девичьей спальни нас догнала тощая девчонка с подносом.

— Анфиса Петровна велела Глашке отдать.

А себе-то я попросить забыла, дамы сбили с мысли. Ладно, червячка заморила, остальное потом.

— Дальше не ходи, я сама отдам. — Я забрала у нее поднос.

Девчонка испарилась.

Когда мы вошли, Глашка и две старшие девочки, которые чувствовали себя лучше остальных, встали и поклонились.

— Это тебе, — сказала я, подавая Глашке обед. Или ужин, уже и не разберешь. — Сядь и поешь.

— Я после, барыня.

— Поешь, Глаша, — сказала одна из старших девочек, державшихся на ногах. — Я за малыми присмотрю.

Вымыв руки — надо же, и напоминать не пришлось — Глашка взяла поднос и рухнула на лавку, будто сложилась пополам.

— Спасибо, барыня, — сказала она в пространство.

— Похоже, смена нужна не только вам, — негромко произнесла Белозерова.

Я кивнула. Подробно объяснила как отпаивать детей и дамам и «девкам», которых они привели. Отметила про себя: в палате появились еще три девочки. Хорошо хоть три, а не десяток, при такой скученности. Одна новенькая, вернувшись из-за ширмы, села на кровать. Отпила из кружки.

— Господи помилуй, — начала она загибать пальцы.

Неужто Глаша успела научить? Или у других подглядела? Остальные считали так же старательно.

Покровская перекрестилась.

— Как хорошо вы это придумали, Анна Викторовна. С божьей помощью любое дело лучше спорится, а уж в лечении без нее и вовсе никуда.

— С божьей помощью многое по-другому, — не стала спорить я.

Даже протокол оральной регидратации превращается в питье с молитвой, а про таймер и дозирование благоразумнее будет промолчать. По крайней мере сейчас.

Арсеньева заглянула за ширму.

— Пора выносить. Сколько, говорите, извести сыпать?

— Пару добрых горстей, чтобы верх покрыть полностью. Только не дышите над ней. Едкая.

— Таким манером химическая фабрика сделает на вас состояние, Анна Викторовна, — заметила она.

— Лучше химическая фабрика, чем гробовщик.

— Пожалуй, соглашусь.

Она махнула одной из «девок», и та выставила ведро за окно. Арсеньева высунулась во двор.

— Прохор! Грязь убери, руки помой, чистой воды принеси, да побольше!

— Слушаюсь, барыня, — меланхолично протянул сторож.

Кажется, здесь справятся и без меня. Во всяком случае с уходом и чистотой. Осталось только убедиться, что и детям этого хватит.

Я еще раз осмотрела больных. Хуже не стало никому. У малышки, которую я начинала отпаивать, кожа разгладилась, а когда я поднесла ей ложку, она сама открыла рот, как птенец. Вот и славно.

— Глаша, ты молодец, — сказала я. — Хорошо обо всех заботилась, и питье помогло.

Она опустила руку с ложкой, залилась краской.

— Что вы, барыня. Я просто делала как велено, а девочки мне помогали. И молитва.

— Это порой самое сложное — делать как велено. Девочкам тоже спасибо.

— И Господу, само собой, — вставила Арсеньева.

— Само собой, — согласилась я.

Я оглядела комнату. Все понимают, что от них требуется, все при деле. Значит, идем дальше.

— Кто готов помочь мальчикам? — спросила я. — Старшие почти взрослые и из-за болезни могут быть не в том виде, в котором их обычно показывают дамам.

Арсеньева фыркнула.

— После замужества и родов представления о мужском теле становятся куда менее возвышенными. Я пойду, если нужно.

— Я пойду, — спокойно сказала Покровская. — Жене пастыря подобает думать о помощи, а не о светских приличиях.

— Через окно — справитесь? — на всякий случай спросила я.

Выглядела Евдокия Степановна на сорок с небольшим. Впрочем, и остальные дамы юницами не были. Им лазить в окна должно быть сложнее, чем мне.