Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 1

Докторша. Благотворительница

Глава 1

Врать было нельзя, вранье Андрей чуял с полуслова — видимо, успел попрактиковаться как следует. Честно объяснить, откуда у его глупышки-жены взялись новые знания, было невозможно.

Оставалось только старое доброе «лучшая защита — нападение».

Можно было предложить поискать Романа Петровича под кроватью. Можно было прочесть лекцию о том, что в медицине существует понятие «бред ревности» и господину губернатору стоило бы обратиться к психиатру до того, как его скорбность умом станет достоянием общественности.

Но тело меня предало.

Конечно, у этого девятнадцатилетнего тела были свои резоны. Например, незрелость лобных отделов, из-за которой в этом возрасте сперва делают, потом думают. Астения и эмоциональная лабильность после недавней тяжелой болезни. Четыре часа утра, в конце концов — семь часов на ногах, а то и все девять, если добавить время одевания.

Только все эти мудрые объяснения совершенно мне не помогли, когда тело перешло в режим «что тут думать, прыгать надо».

В смысле, плакать.

Я честно попыталась его остановить. Вдох на четыре счета. Пауза — два, три, четыре. Выдох — два…

Спазм перехватил горло. Я разревелась.

Полбеды, если бы эстетично — Анна так умела. Слезинка стекает по щеке, красавица ловит ее платочком, смотрит на мужчину полными страдания глазами, и даже самое черствое сердце…

Некрасиво, навзрыд. Ненавидя саму себя за слабость, а еще — за идиотскую мысль о том, что утром глаза превратятся в щелки, а лицо пойдет красными шелушащимися пятнами. Задыхаясь и шмыгая носом, который, конечно же, мгновенно наполнился соплями. Завтра его развезет как картошку.

Андрей молчал. А потом напряженная струна, звеневшая между нами, лопнула. Наконец-то он получил простую и понятную реакцию.

Скрипнул пол под ногами. Забулькала вода. Негромко стукнул стакан, который Андрей поставил на столик рядом со мной.

Мне на колени лег большой батистовый платок с вензелем из переплетенных «А» и «Д». Просело под тяжестью тела кресло напротив.

— Я не уйду, Анна. Пока не получу ответы.

И по тону его было понятно — на самом деле он получил ответ. Припертая к стене аргументами слабая, запутавшаяся женщина и ее последний довод — слезы.

В лицо будто плеснули кипятком. Я с силой провела рукавом, стирая слезы и сопли. Вдох получился протяжным всхлипом.

Я вцепилась в платок, не поднимая глаз, потому что, если я выпущу из рук этот кусок батиста, если я посмотрю на Андрея — полосну когтями по его самодовольной морде.

А когда в ход идут когти, человеческое заканчивается. Остается свара двух животных, и на этом поле побеждает тот, у кого больше мышц и лучше навыки. И этот кто-то явно не я.

— Ты хочешь… — Голос дал петуха. Я сглотнула. — Получить ответы? Что ж, вот тебе ответы.

Пальцы дрожали, сворачивая платок в жгут.

— Романа Петровича в этом мире не существует. И никогда не существовало.

Андрей хмыкнул.

Я завязала жгут узлом, дернула изо всех сил, выплескивая ярость.

— Вообще, помнится, у тебя вырос собачий хвост. Ты вилял им, когда подписывал бумаги.

— Что за бред?

— А давай проверим, что там у тебя в штанах? Если горячечный бред — истина в последней инстанции, если можно искать под моей кроватью Романа Петровича, почему бы не проверить у губернатора собачий хвост? Я видела его отчетливо.

Я начала обкручивать узел тканью. Получалось что-то здорово напоминающее фигу, и на миг мне показалось очень важным сохранить это сходство.

— Инструменты… — Дыхание снова перехватило, чтоб его. — Я заказала себе. Потому что в этом доме нет ничего кроме лауданума, ляписа и хлорки, и то два последних средства пришлось заказывать мне самой. Даже нарыв кухонной девке вскрыть нечем!

— Да, Серафима Карповна говорила про палец. И что после твоих… манипуляций кухонная девка не сможет работать до самого поста.

И он положил этот факт в копилку и ждал неделю, чтобы сейчас выложить на стол.

— Без моих манипуляций кухонная девка в лучшем случае лишилась бы пальца, в худшем — руки, а то вообще пошел бы антонов огонь и тебе пришлось бы покупать новую.

Неправильное выражение. Антонов огонь — гангрена. Но я никак не могла припомнить подобающие в этом мире слова для абсцесса, флегмоны и сепсиса.

Кажется, Андрей скрипнул зубами. Он не мог, не хотел мне верить. Но версия «жена, возомнив себя врачом, калечит прислугу» плохо стыковалась с Оболенцевым, точнее, с реакцией Григория Ивановича на модифицированный прием Геймлиха. Интересно, снизошел ли он до разговора с самой кухонной девкой и что она сказала?

— Допустим. — Его голос стал еще тише, и я поежилась от прозвучавшей в нем угрозы. — Допустим, ты спасла девку. И Оболенцева. Но это возвращает нас к тому, с чего мы начали, Анна. Женщины не лечат антонов огонь. Женщины не заказывают скальпели. У женщин нет доступа к трудам по анатомии.

Он коротко вздохнул.

— Ты не родилась с этими знаниями. И ты не могла получить их из журналов мод. Кто-то должен был вложить их в твою голову. Кто-то, с кем ты могла говорить об этом часами, пока я думал, что тебе скучно даже слышать о телеграфе.

— А что, публичные библиотеки закрыли на замок? — фыркнула я. — То, что Ева была создана из ребра Адама, совершенно не значит, что женский ум может лишь отпочковаться от мужского.

Я покрутила в пальцах плотный узел-фигу, в которую превратился платок. Наконец подняла голову.

— Можешь считать меня чудовищем, — прошипела я. — Но не смей выставлять меня шлюхой только потому, что тебе так проще!

Нервы все же сдали, и с последними словами я запустила Андрею в лицо фигу из его собственного платка.

Андрей поймал его на лету, не глядя. Потому что его расширившиеся от шока глаза смотрели на мое лицо.

Шлюха.

В устах молодой аристократки это кабацкое слово звучало еще более дико, чем рассуждения об электролитах и Фарадее.

А меня затрясло. Заколотило так, что зубы застучали. Адреналин закончился, началась расплата.

Андрей моргнул, выходя из ступора. Дернул колокольчик. Марфа явилась тут же.

— Положи барыне в постель грелку. Помоги умыться и приготовиться ко сну.

Четыре часа утра, и он тоже бог знает сколько времени на ногах. У него тоже кончились силы — на поиск ответов. И трясущаяся жена давала ему возможность достойно ретироваться.

Марфа подхватила меня под руку, помогая встать. Андрей двинулся к дверям. Задержался на миг, оглядываясь.

Прощеное воскресенье. Уже утро Прощеного воскресенья.

Но если он сейчас скажет «прости меня», я запущу в него стаканом.

Он не сказал. Уже шагнул за дверь, когда я его окликнула:

— Андрей.

Он обернулся.

— In vino veritas — не наш случай. Коньяк не поможет.

Он усмехнулся.

Закрылась дверь. Марфа потащила меня в уборную — умываться. Как я добралась до постели, я не запомнила.

Уеду. Пока держится санный путь, уеду в свою деревню на шесть дворов. Пошлю приказчика ко всем известной матери. Посажу рассаду. Буду доить коров — всегда хотела научиться, — ковыряться в земле, принимать роды у деревенских баб: в конце концов, любая женщина заслужила повитуху с чистыми руками. Забуду про балы, губернатора и всю эту светскую шелуху.

И где губернатор будет добывать себе наследника — меня не касается.

Только сперва разберусь со всем, что наобещала вчера. Проведаю парализованного барона Лерхена — вдруг увижу что-то важное, что упустила при рассказе его дочь. И сиротский приют. Раз обещала помочь, значит надо помочь, чем смогу. Потому что обещания нужно выполнять.

С этой мыслью я перевернулась на живот. Ткань подушки шоркнула по лицу, я зашипела. Произнесла про себя длинную и очень прочувствованную тираду по поводу ночного разговора и все же заставила себя вылезти из постели. В зеркало лучше не смотреться, пока не приведу себя в порядок. Проспала я, судя по солнцу, почти до обеда, но совершенно не выспалась.