Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 59

Елена затворила дверь, привычно и ловко заклинила ее специально выструганным клином вместо засова. Артиго молча, двигаясь наподобие сомнамбулы, подошел к кровати, лег, как был, в одежде. Скрючился в позе эмбриона, только напряженного и нервозного, как единая струна, звенящая от невыносимого натяжения. Елена встала рядом с кроватью на колени, взяла в руки тонкую, дрожащую ладонь мальчика. Его пальцы так свело в мышечном спазме, что женщине показалось — она коснулась твердого дерева. Раньян опустился на низенький табурет у изголовья, поднял, было, руку и вздрогнул, замер, покосившись на Хелинду. Подруга чуть заметно кивнула, и бретер тихонько тронул волосы мальчика целой рукой. Отторжения не последовало, и Раньян погладил Артиго по голове, осторожно, как младенца или котенка. Губы мужчины шевелились, будто… словно бретер пел колыбельную, немо, без слов.

— Страшно, — прошептал Артиго, сжимаясь еще больше. — Холодно… Страшно…

Его колотила дрожь, зубы стучали как в лихорадке с температурой под сорок.

Елена укрыла мальчишку одеялом. Раньян продолжал гладить темные волосы, стриженые овечьими ножницами. На лице мужчины застыла гримаса неподдельной душевной боли. Отец, который никогда не сможет признать, даже намекнуть на свое отцовство, страдал от мучений сына. И от собственного бессилия.

А Елене было попросту страшно. Она единственная в этой вселенной знала, что такое психика и детская душевная травма, поэтому отчетливо, с непостижимой для аборигенов ясностью понимала: сегодня мальчик опять выиграл (возможно и не гарантированно) поединок со смертью. И вновь заплатил слишком дорого. Но подлинную цену — какую часть души Готдуа отдал — им всем лишь предстоит узнать со временем.

Когда-нибудь про нас сложат легенды, подумала она. Придумают множество сказаний, может быть, снимут фильмы… если будет кому слагать и снимать. Ежели история Ойкумены не пойдет по третьему пути, где лишь тлен и распад. Однако никто и никогда не расскажет о том, как слишком рано повзрослевший мальчик, изувеченный бретер и самая одинокая женщина в мире — сидели втроем за непрочной дверью и боролись со всеми страхами мира. Никто не расскажет, потому что не узнает.

Еще ей подумалось: барон все-таки деловой человек, очень скверный, но рассудочный и расчетливый. Он будет дотошно измерять все риски, думать, и, в конце концов, примет взвешенное решение о том, что лучше синица в руках, чем предельная ставка. Скорее всего…

Хотя черт его знает, что бывает в головах у «деловых людей»…

* * *

Былое…

Елена сидела очень прямо и очень внимательно смотрела на человека, что занял противоположный стул. Мужчина был странный и, мягко говоря, запоминающийся. Весь будто составленный из треугольников со скругленными вершинами. Очень узкие покатые плечи, чрезмерно тонкие ручки. Шея, которая почти без подбородка переходила в нижнюю губу. Нос крючковатый, за той гранью, где шнобель можно еще назвать «орлиным» или хотя бы «римским». Зубы далеко выдавались вперед, как у грызуна или вампира — не Дракулы, а скорее упыря по версии немца Мурнау. С головой у визитера тоже было что-то не в порядке, однако гипотетические дефекты скрывались под старомодным париком. Одет гость был, впрочем, как нормальный человек с материка, добротно и по-дорожному, без всякой роскоши, а также вычурности «по старине». Лишь маленькая, изящно сделанная брошь с гербом «Ловцы Удачи» выдавала фамилию треугольного человека. Именно благодаря этой фамилии по левую руку от Елены сидел Раньян с саблей наголо. А в стороне, у стены, возвышался Бьярн, закрывающий собой гобелен, который в свою очередь скрывал глубокую нишу, отделанную деревом. «Треугольный» время от времени бросал острожный и чуть насмешливый взгляд на искупителя и ветхую шпалеру с выцветшими красками. В блеклых глазах ясно читалось понимание, что за гобеленом скрывается юный Готдуа, желающий слышать и слушать, оставаясь невидимым, под прикрытием живого щита.

(На самом деле Артиго по-плебейски подслушивал у замочной скважины, спрятавшись в чулане, о чем, разумеется, никто не должен был узнать)

— Вы искали встречи, — констатировала Елена.

«А почему я к нему обращаюсь на „вы“?.. Ну да ладно, пока так пусть будет»

— Истинно так, — благожелательно ответил гость. Голос у него был тоже не слишком приятный, чуть шепелявый из-за неправильного прикуса. Однако хорошо поставленный, с четкой дикцией, этого не отнять.

— Мое имя Клодмир Алеинсэ-Папон, — сообщил с вежливой улыбкой гость. — И я давно хотел бы с вами встретиться. Достойные управители славного и вольного Дре-Фейхана указали мне, что именно здесь я могу осуществить свое намерение. К слову, они же деликатно и в то же время однозначно дали понять, что ежели я каким либо способом вызову неудовольствие встречающих особ… то есть вас, то мое присутствие в городе станет категорически нежелательно.

Елена уже знала, что власть на Сальтолучарде была устроена довольно специфическим образом. Экзотика наподобие Венеции, но под руководством и во владении одной единственной семьи. Ничто на Острове не могло принадлежать выходцу с материка, никто не мог иметь ни крошки власти, не будучи Алеинсэ. Все кланы, семьи, группировки, а также иные «акторы» политики и торговли так или иначе приходились друг другу родственниками. Поэтому почти все фамилии островитян были двойными, обозначая принадлежность к определенной ветви на большом семейном древе.

Папон… На ум отчего-то упорно лезли «папонты» из «Кондуита и Швамбрании».

— Угу, — Елена решила не быть слишком вежливой и даже малость обострила. — И чего надо?

Если «папонта» ее резкие слова как-то задели, он этого ничем не показал. Хотя читать физиогномику такой специфической рожи было непросто.

— Поговорить. Сделать предложение господину Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ.

— Предложение, от которого господин Артиго не сможет отказаться?

Вырвалось как-то само собой, но Елена решила не комплексовать по этому поводу. Хорошо же прозвучало.

— Ну почему же? — искренне (кажется) удивился Папон. — Все в его воле по милости Двоих.

Он поднял к высокому потолку рокерскую «козу» из указательного пальца и мизинца. Выглядело забавно, Елена улыбнулась, хотя всего на мгновение.

— А не боитесь? — уточнила она. — Козырять двоебожием? Здесь очень строгий в вере кентарх. И нет даже общины «ваших», которые поддержали бы и заступились.

— Если вы та самая Хелинда, думаю, я могу не опасаться, — очень серьезно вымолвил Клодмир.

Сердце женщины дрогнуло, пропустив удар, ладони разом вспотели. «Та самая»?!!

— Я шел за вами, как по следам из крошек, — продолжил Папон. — Многих слушал, со многими говорил. Никто не отметил за Хелиндой су Готдуа особого фанатизма и непоколебимой веры в Единого. Более того, кое-кто рассказывал, что некая женщина, до крайности с вами схожая, сурово и праведно отомстила за смерть одного из… наших. Того, кто погиб, не снеся насмешек над исповеданием. Поэтому не думаю, что вы сейчас потребуете суда надо мной.

— Не потребую, — огорченно согласилась упомянутая Хелинда. Она то надеялась, что, быть может, появилась надежда узнать что-то про свое появление здесь… А это просто фигура речи. Разочарование после всплеска энтузиазма казалось особенно горьким.

— Итак, я прибыл с предложением, — поторопился Клодмир, истолковав по-своему откровенную досаду женщины. — Могу предъявить все необходимые грамоты, кои свидетельствуют, что я говорю от имени Соленой Земли… но… — он снова глянул на Бьярна и гобелен. — Хотелось бы все же содеять это непосредственно пред ликом господина Артиго.

— Говорите, — без особой вежливости предложила Елена. — Обойдемся пока так. Я передам ваши слова моему господину.

— Увы, я рассчитывал на иной прием, — «папонт» делано расстроился, но тут же воспрянул духом. — Однако справедливо. Учитывая некоторые… — он сделал тщательно выверенную паузу. — Разногласия, что возникли меж нами.