Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 31

— Загадка? — повернулась к юристу Елена, и в самом деле заинтригованная. Про этого Клекена она уже слышала от Флессы, но мало и обрывочно.

— О, да! — как и положено фанату, сдержанный (обычно) правовед завелся с пол-оборота, едва речь зашла о давнем и тщательно взлелеянном увлечении, а в пределах досягаемости оказался неофит. И Елена тут же стала объектом импровизированной лекции об одном из первых экономистов Ойкумены. Лекции нежданной, тем более, учитывая обстоятельства, однако, все же весьма любопытной и познавательной, так что лекарка даже заслушалась.

Как и большинство образованных людей — не дворян — Клекен был церковником, причем из Демиургов. О его жизни (что закончилась лет двадцать назад) сохранилось мало сведений. Странствовал, учил, жил подаяниями, общался со множеством людей всех классов и занятий, очень много думал и мысли кропотливо перекладывал на бумагу. Бытие монаха пришлось на эпоху заката относительно мирной жизни Ойкумены, поэтому Клекен сумел исходить материк вдоль и поперек, многое повидал, запомнил и записал. А когда природа взяла свое, и подкралась беспощадная старость, мудрец систематизировал заметки, дополнил их очень прогрессивными аналитическими соображениями, и оставил потомкам три увесистых тома, которые немедленно стали бестселлерами. Они назывались соответственно «О сбережении благополучия», «О кропотливом умножении достояния», а также «О причудливых путях денег, а равно о шести приемах сокрытия доходов и девяти способах разоблачения оного». Несмотря на бешеную дороговизну ручной работы, «Троекнижие» считалось обязательным элементом библиотеки в любом уважающем себя доме, включая приматоров. Говаривали, внимательное прочтение грандиозного труда полезно во всех отношениях, хотя бы потому, что наградит усидчивого храбреца, по меньшей мере, величайшей добродетелью терпения, если уж читатель окажется столь глуп, чтобы не понять в прочитанном ни аза.

Сам Шапюйи не особо интересовался высокоумственными путями денег, но пришел к этому чтению по ходу изучения вопроса о собственности. Точнее, дискутируя (заочно) с Ульпианом из Пайт-Сокхайлхея, магистром простых и сложных судебных задач, асессором надворного суда Его Высочества Рамбуса Сибуайенна (ныне покойного и замененного, по слухам, Ее Высочеством). Спор зашел на тему того, является ли правовая природа института собственности взаимообразной или же одинарной? Первая концепция строилась на традиционном и многовековом «нет прав без ответственности». Иными словами, ты владеешь чем-то, пока исполняешь обязательства, прилагаемые к обладанию. Вторая была относительно новой, хотя корнями уходила в законодательство Старой Империи. Она провозглашала обладание неким имуществом как абсолютное право, с которым могут быть связаны лишь договорные обязанности. То, что казалось на первый и неискушенный взгляд сугубой теорией, имело очень практический смысл. Поскольку рано или поздно каждый феодал задумывался над простым вопросом: а как бы сделать так, чтобы моя земля была исключительно моей, без привязки к долгу военной службы во благо сюзерена? А еще лучше, чтобы мое — мне, и я никому ничего не должен, а вот мои вассалы — служили, как прежде.

Спор, невидимый простому люду, кипел яростно, десятилетиями, привлекая смежные отрасли знания. Так Шапюйи узнал о «загадке четвертого тома». Каноническая легенда, знакомая всем истинным почитателям таланта Клекена Ровийского, гласила, что Пантократор в милости своей даровал гению один год жизни сверх положенного. И, как мир делится на четыре и еще четыре стороны света, так же и Клекен использовал дар свыше, закончив дело своей жизни, придав ему гармонию симметрии. Написал еще одну часть, завершающий — четвертый том с красноречивым названием «О Неизбежном». И была та книга поистине грозной, потому что всезнающий автор на ее страницах предсказывал грядущее — мрачно, безысходно и неизбежно. Описывая крах и распад всего мироустройства, денежной системы, торговых связей, с неизбывным голодом и войнами каждого против всех.

Не ограничиваясь прорицанием, Клекен также расписал подробный рецепт спасения от апокалиптических ужасов. Лекарство, что было невероятно горьким, но целительным. Или наоборот — целительным, но страшным, это уже зависело от личного восприятия читателя. Однако финальная книга тетралогии… исчезла со смертью автора. Пропала, не оставив следа.

Многие искали «четвертый том», но был он чем-то вроде карты, указывающей клад островных пиратов. Все уверены, что кладов этих как монет в королевском сундуке, у каждого человека найдется верный свидетель, который видел подобную или хотя бы слышал, однако никому еще не удалось разбогатеть подобным образом. Так получилось и с загадочной книгой Ровийского. По миру ходило невероятное количество якобы полных книг, отрывков, глав, черновиков, объявляемых самыми подлинными подлинниками «Неизбежного». И ни одна из них подлинной не была.

— Я знаю, — негромко вымолвил юрист, мягко проведя кончиками пальцев по солидному переплету огромного тома. — Это все сказки. Легенды. Домыслы. Человек несовершенен, его разум бесконечно алчет нового, неизведанного, непознанного. А тайны будоражат нас, придают жизни смысл и остроту. И рождают фантазийные химеры воображения. Я знаю… Клекен был благословен Пантократором и оставил три великие книги, а «четвертого тома» не существует. Но все же…

Юрист поглядел на «Большое Троекнижие» и с глухой тоской подлинного искателя, чья душа навсегда отравлена жаждой обладания, повторил:

— Все же… А вдруг?..

По лестнице спустился Гаваль. Как обычно — щеголяя повязкой на пол-лица и топориком за поясом. Дудочка, впрочем, тоже была с хозяином, скрываясь в футляре на том же поясе. Только играл теперь музыкант существенно реже. За спиной у Гаваля висел на широком кожаном ремне длинный и узкий щит-павеза под обе руки, похожий на скейтборд-переросток. Менестрель, открывший в себе храбрость и чувство долга, буквально выгрыз право стоять у самого повелителя и, в случае надобности, прикрывать его тем самым щитом.

— Он ждет, — коротко сообщил Гаваль, кивнув женщине. — Он хочет говорить.

О ком речь и так было ясно. Лекарка напоследок погладила кончиками пальцев гигантскую рукопись, наслаждаясь гладкостью кожи на переплете и легкой шершавостью тисненых букв названия. Шагнула к лестнице.

Артиго ждал в молельне, один. Прочая компания осталась за дверью, с пониманием относясь к желанию молодого приматора обратиться к Господу с молитвой и просьбой о снисхождении.

Бьярн отложил оселок и молча кивнул, предлагая зайти. Марьядек отступил в сторону, подняв алебарду, которой перегораживал дверной проем. Горец очень серьезно воспринимал свое назначение господином и старался вести себя как настоящий «страж тела», а также будущий командир личной гвардии. Елена вошла и осторожно прикрыла за собой дверь без засова.

Артиго стоял на коленях перед небольшим алтарем, который напоминал пюпитр со свечами, а также благовонной лампой. Под ногами у мальчика покоилась мягкая подушечка с кисточками. Вторая лежала рядом.

Молодой Готдуа почти не изменился с ночи битвы за Чернуху, только стал чуть выше и еще изможденнее на вид — мальчик стремительно пошел в рост, но веса почти не прибавил, так что ныне был похож на растянутый в длину скелетик. А еще огня и просто жизни в глазах прибавилось. Парень не то, чтобы перестал напоминать аутиста, выключенного из мира, однако теперь напоминал существенно меньше.

Артиго жестом указал на подушку, Елена скопировала позу господина, набожно склонив голову. Женщина редко молилась, как правило, по особым случаям, когда и в самом деле требовалось чудо. В обычных же обстоятельствах Елена придерживалась мнения, что Бог (если таковой имеется), как известно, всеведущ, поэтому сам лучше знает, в чем действительно испытывает нужду молящийся. Лекарка использовала тянущиеся минуты для того, чтобы еще раз представить, как, в случае чего, развернуть операционную где угодно, хоть посреди улицы, сразу же за воротами, на мостовой. Это если переговоры с бароном и наемниками пойдут совсем плохо, и все закончится отступлением с боем.