Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 3

(«Хроники первых лет правления Господина и Повелителя Оттовио Доблестного, а также описание козней врагов его, престрашных помыслами и образами, данное с отвращением и отвержением»)

Здесь можно было бы сказать еще немало слов и привести множество чисел, но, думаю, суть ясна и без дополнительной детализации. К 460-м годам Третья Империя — не процветающая держава, чей взлет подсекла на пике могущества безжалостная стихия, а тяжело больной субъект, который очень быстро (по историческим меркам, разумеется) шел в безысходный тупик. Климатическая катастрофа и «холодные годы» ускорили процесс, однако не создали его. В пределах жизни еще двух-трех поколений Империя обречена была столкнуться с «Ловушкой Торома» в чистом, дистиллированном виде — неустранимый дефицит земли при избытке людей. Или, пользуясь современной терминологией, «генерировать ультимативный спор двух принципиальных ресурсов». А поскольку земля не размножается, очевидно, кто в таком столкновении был обречен на радикальное сокращение.

Поэтому, с высот чистого, научно обоснованного знания и теории объективности исторических процессов: неважно, удались бы императору Хайберту его реформы или нет, сумел бы Оттовио Доблестный укротить смуту или пал бы жертвой амбиций алчного дворянства. Даже стремительное вторжение в субстанцию общественной жизни Разрушителей не играло принципиальной роли. Третья Империя в ее сложившемся к пятому веку виде была обречена и неизбежно пережила бы долгий, очень тяжелый кризис. Или не пережила, о чем, собственно, мы сейчас и начнем говорить предметно, с числами и данными новейших исследований.

Но перед этим отвечу превентивно на вопрос, который наверняка уже возник у аудитории и который традиционно задают первым сразу после завершения лекции. Имелась ли какая-нибудь альтернатива? Скажу так: формально да, фактически — увы, нет.

Да, безусловно, возможности экспансивного и экстенсивного развития не были исчерпаны к началу великой смуты, это факт. Оставались слабо освоенными территории северо-запада, наиболее разоренные «Бедствием». Предпринимались многочисленные попытки обустройства пригорных территорий — как двумя столетиями ранее крестьяне уходили от рек, теперь земледельцы поднимались ввысь, невзирая на опасность набегов исконных жителей высокогорий. Нам достоверно известно, что в некоторых регионах уже вполне было освоено четырехполье, и Демиурги прилагали энергичные усилия по распространению новых методов хозяйствования. Наконец повышение качества хлебного резервирования и распределения запасов в голодающих провинциях (те самые реформы императора Хайберта, которые впоследствии с механической жестокостью воспроизводила на захваченных территориях Великая герцогиня Севера) — все это могло смягчить последствия хронических и масштабных неурожаев. Смягчить — но не устранить. Сама раздробленность социума, не способного еще к осознанию себя как единого целого (за пределами религиозной общности), и административная система высокого феодализма, развившая к пятому веку до высшей стадии — в принципе не позволяли управлять обществом и хозяйственными процессами настолько, чтобы должным образом регулировать потребление в масштабах королевств. А географическая изолированность, устойчивое представление о том, что в мире нет больше ни земли, ни людей (следовательно, и нет нужды искать оных), перекрывали все возможности экспансии, сброса демографического давления вовне. Поэтому я утверждаю, что технически, приложив какие-нибудь феноменальные усилия, можно было растянуть и оттянуть кризисные процессы еще на несколько десятилетий. Но… в конечном итоге это вело к тому, что условный паровой котел с закрученными вентилями нагрели бы еще на сколько-то градусов, сделав неизбежный взрыв лишь сильнее и разрушительнее.

А теперь к непосредственно теме лекции. Итак, для начала данные о средней урожайности в регионах…

Пролог

Праздник не задался.

Осенний холод не прокрадывался, как прежде, в жилище, цепляясь коготками за щели, а ломился в открытую, словно черт в преисподнюю, где, если верить скверным двоебожникам, царят вековечные мрак и лед. В огромном камине жгли дрова без меры, по всему залу расставили жаровни, полные углей, и все равно пирующие зябко грелись пледами, натягивали плащи, кутая шеи вязаными платками.

Вино, даже привозное, крепленое — горчило, не радуя ни живот, ни сердце. А пиво ни с того, ни с сего прокисло, обретя вкус мочи, а также обильные хлопья плесени. Еда, подаваемая согласно древнему порядку, на обжаренных кусках серого хлеба (который после трапезы надлежало давать нищим), оказывалась то сырой, то сожженной до черноты и хруста на зубах.

Музыканты, которых вызвали особым приглашением, не доехали. То ли заблудились, то ли не успели, а может, убоялись. Шут пел гнусно и шутил не смешно, так что вместо обрезков грошей в него кидали кости, притом с дивной меткостью, потому что на трезвую голову и руку, вино то не веселит… В иных обстоятельствах это было бы неплохо, потому что на мослах, кои прошли через господские рты, оставалось с избытком разного мяса, но… впрочем, о сыром и пережаренном сказано выше. Отчаявшись, массовик-затейник использовал крайнее средство, пустив газы и подпалив их свечой. Прием рискованный, однако, пользующийся неизменным успехом… не в этот раз. Барон озлобился вконец и приказал высечь скверного шутника, потому что гуляние у владетеля, это вам не кабацкое непотребство, здесь шутки черни малоуместны.

Скорбные неудачи осеннего дождливого вечера можно было перечислять и дальше, но, думается, читатель уже составил общую картину и представил уныние, овладевшее бароном, его верными спутниками, а также избранными дружинниками. Ауффарт цин Молнар развалился на дорогом, хотя и малость ушатанном кресле, перебросив ногу через подлокотник. Барон пил горькое вино, не чувствуя вкуса, заливая сине-зеленую жидкость в глотку, словно компот или перебродивший березовый сок. За окном вопил наказуемый шут, больше для порядка, потому что слугам, осуществляющим экзекуцию, было тоскливо, скучно, холодно и, соответственно, поручение никакого энтузиазма и трудового порыва не вызывало.

Барон вытянул руку с чашей, дорогой и памятной, из серебра с тонкой, изысканной чеканкой. Служанка поторопилась щедро плеснуть вина, и Ауффарт с грустью подумал, что, судя по всему, кабзец давней, кровью сердца выстраданной мечте…

Владения людей чести почти всегда имеют один корень, одну историю. Голой силой, обманом или же хитрым сочетанием того и другого кто-нибудь утверждает свое превосходство над прочими. Именуясь господином, надевает он ярмо тяжких обязательств на подобных себе, принуждая к труду и повинностям ради присваиваемой пользы и выгоды. А то, что собрано в некотором избытке, нуждается в защите, поскольку всегда найдется тот, кто может сказать: 'ты силен, однако я сильнее и потому ныне властен над тобой и твоим добром". И так личное могущество начинает обретать зримые черты, воплощение, что можно увидеть и оценить.

Деревянный частокол опоясывает холм с простой хижиной, однако у алчности нет завершения и черты, где следует провести границу, вечный страх потерять гнетет сердца владетелей. Поэтому дерево понемногу заменяется прочным камнем, хижина становится домом. Несколько поколений сменяют друг друга — миг в бесконечной ленте Времени, коему властен лишь Господь — и пытливый взор уже видит целую усадьбу, кладовые, всевозможные постройки. Сердцем же владения становится башня, воздетая к небу с дерзновением и великой изобретательностью зодчих. От башни расходятся каменные стены, от нее же, словно корни, растут казематы, рвы, донжоны и другие всевозможнейшие укрепления. Так возникает, ширится замок, со временем становящийся крепостью…

Родовое владение Молнаров до полноценного замка не доросло, притом нельзя сказать, что естественному процессу помешала некая объективная причина. Просто как-то не сложилось. Размах владений, домуса, и, соответственно, извлекаемый доход, позволял и оправдывал траты, нагнать работников в отработку повинностей тоже принципиальной проблемы не составляло. И все же не сходились воедино средства и насущная необходимость, все время оказывалось, что именно сейчас в наличии более важная потребность, а дружина вполне сильна, защищая от всяческих угроз. Таким образом, баронство ширилось и крепло, прирастая землей, а Молнары по-прежнему обитали в недозамке из, считай, полутора башен. «Полутора» из-за того, что вторая, заложенная почти столетие назад, так и застряла в росте наподобие увечного ребенка, поднявшись едва ли на высоту двух саженей, а затем ее достроили как особо надежный амбар, который сдавали ежегодно откупщикам под хранение собранных податей. Дед нынешнего барона считал это забавным: откупщики действовали по грамоте от семьи Монтейель, одной из Двадцати Семейств, и на ее гербе высилась Осадная Башня. «Башня» собирает и в башню же складывает, причем обе калечные, неполноценные — смешно же!