Наследница и Орк (ЛП) - Фенн Финли - Страница 7

Этим вечером Элла не надела ни чулок, ни панталон под платье — по причинам, которые теперь казались отвратительно глупыми, — а это означало, что между ней и рукой Натта не было ничего, ни единого лоскутка ткани. И эта огромная рука уже полностью легла на её кожу, а теперь скользила — медленно, целенаправленно, опасно — вверх.

Но Элла сама пошла на это, а Натт не останавливался, он не смел остановиться, только не сейчас — даже когда его рука достигла сгиба её бедра низа живота. А затем — рот Эллы предал её резким, гортанным вздохом — последовало отчаянное, волнующее, немыслимое ощущение: тёплый палец орка скользнул легко, но уверенно между её ног. Прикоснувшись там, где тело Эллы уже горело и странно набухло, унизительно влажное в ответ на это медленное, скользящее тепло.

— Скажи мне, девочка, — промурлыкал Натт, не отрывая от неё блестящих глаз; его белый зуб остро впился в губу. — Разве это пустяк для женщины — голодная рука у неё под юбкой?

О боги, Элла не собиралась отвечать на этот вопрос, даже когда этот палец продолжал исследовать, вычерчивать линии на её теле. Он казался тупым и гладким, без малейших признаков остроты, и она снова отчаянно, затаив дыхание, вздохнула, почувствовав, как он проталкивается выше, к её трепещущей, истекающей влагой сердцевине.

— Разве, девочка? — прошептал Натт, и с беззвучным движением мышц она почувствовала его огромное, твёрдое бедро, оказавшееся между её собственных. Обеспечивая ему лучший доступ, раздвигая её для него, но Элла поймала себя на мысли, что ей, похоже, всё равно. Она лишь тяжело дышала и содрогалась от этих ощущений: эта сильная нога орка между её ног, этот горячий палец орка, теперь проникающий глубже между её складок и медленно, совсем чуть-чуть, скользящий внутрь.

— Разве это пустяк, девочка? — настаивал он; его вторая рука легла на подбородок Эллы. Заставляя её поднять на него взгляд, посмотреть в эти глаза, в то время как этот единственный палец проталкивался всё глубже между её ног. Исследуя её, вторгаясь в неё, в то время как её сжатое, набухшее тело голодно и исступлённо сжималось вокруг него. Почти так, словно она жаждала этого, приветствовала это, нуждалась в этом с нарастающим, подавляющим отчаянием, которое сковывало любые осознанные мысли.

— Говори, девочка, — сказал Натт, низко и властно. — Когда я знал тебя прежде, ты часто не могла вздохнуть из-за своих бесконечных разговоров, вопросов и смеха. Где же твой голос сейчас?

Элла почувствовала, как дернулась навстречу ему, вокруг него, когда очередной вихрь воспоминаний пронесся перед мысленным взором. Тогда она и вправду была той ещё болтушкой, к неудовольствию матери — но, к счастью, Натт, казалось, никогда не возражал и даже, судя по всему, приветствовал её нескончаемые расспросы. Вещи вроде: где ты живешь, кто твоя мать, как ты можешь это есть, ты вообще когда-нибудь носишь обувь? Почему мы не нравимся оркам, почему вы всегда устраиваете набеги, вам правда нужны женщины ради забавы?

В то время Элла даже не до конца понимала смысл последнего вопроса, но, как и во всех остальных случаях, Натт тщательно обдумал его и дал тихий, взвешенный ответ. Мои отцы желают женщин больше всего на свете, потому что они тоскуют по родне, сказал он тогда. Они тоскуют по сыновьям. И они не желают, чтобы орки навсегда исчезли с лица земли.

— Говори, девочка, — промурлыкал Натт, в то время как его палец скользнул ещё глубже, высекая новые искры за закрытыми веками Эллы, под её кожей. — Разве это пустяк?

Элла сделала дрожащий, гортанный вдох и выдохнула.

— Нет, — услышала она свой сдавленный голос. — Это не так.

Последовало одобрительное круговое движение этого пальца внутри неё и блеск этих белых зубов.

— Нет, — согласился он. — Это не так. И голодный самец на этом не останавливается. Если ты видела, как этот ничтожный человек делал подобное с другой, — его губа искривилась, в глазах вспыхнуло презрение, — можешь быть уверена, что он наполнил её своим членом и своим семенем тоже.

Пока он говорил, его палец скользнул чуть глубже внутрь неё, словно смягчая резкость этого утверждения, и Элла почувствовала, как её тело выгибается навстречу ему, даже когда её тонущие мысли закружились в тошнотворном водовороте. Натт был прав насчёт Альфреда. Конечно же, он был прав. Но ей всё равно придётся вернуться после этого, всё будет хорошо, она наденет это платье, пойдёт к алтарю, сохранит дом своей семьи, станет настоящей леди…

Изо рта Натта вырвался низкий рык, почти так, словно он каким-то образом уследил за её мыслями.

— Мы отомстим за это предательство, девочка, — прошипел он. — Ты познаешь глубокую радость, когда будешь кричать и извиваться на моём языке.

Эти слова должны были бы ужаснуть, но вместо этого Элла и вправду громко застонала. В то время как её сочащаяся влагой сердцевина яростно сжалась вокруг него, предельно ясно давая понять, что да, она определённо хотела бы большего, пожалуйста…

— Хорошая девочка, — пробормотал Натт, и внезапно она ощутила прикосновение второго тупого пальца ниже, мягко и влажно тычущегося в её складку. Надавливающего, проникающего рядом с первым, ощущаясь очень туго, неуверенно и полно, так полно, ох…

— Ты должна дышать, — прошептал он; его чёрные глаза неотрывно смотрели в её глаза. — Ты должна сделать своё лоно мягким и открытым для меня. Ты должна думать о том, как распуститься достаточно широко, чтобы принять мой язык внутрь себя.

Ох. Значит, вот что он делал: он намекал, что его язык толще двух целых орочьих пальцев, и Элла почувствовала, как всё её тело содрогнулось и судорожно вздохнуло, сжимаясь вокруг этого слишком тесного вторжения. Вызвав на его губах ещё одну зубастую улыбку — ту, что выглядела почти терпеливой, или ласковой.

— Я сказал — откройся, девочка, — промурлыкал он. — Будь ты любая другая, я бы с радостью разорвал твою девственную плеву своим языком. Но ты, — его улыбка угасла, голос понизился, — ты откроешь свою для меня. Ты впустишь меня в себя. Я не хочу, чтобы на моих губах была твоя кровь. Пока нет.

Эти слова были глубоко шокирующими во слишком многих смыслах, чтобы их сосчитать, но Элла лишь снова застонала, пока эти восхитительные пальцы кружили и проникали глубже, ища путь внутрь. Но безуспешно, пока безуспешно, и, несмотря на её тяжелое дыхание, её попытки расслабиться, всё ещё казалось слишком тугим, слишком тесным; а что, если это невозможно, что, если она не сможет…

Натт склонил голову, изучая её, а затем медленно, целенаправленно обвёл второй рукой её шею. Глубоко зарылся пальцами в её волосы, почти как бы баюкая её — а затем притянул к себе и поцеловал.

Это был взрыв красок, запахов и жара, тёплых губ, скользкой влаги и сочной мускусной сладости. Его рот был мягким, открытым и умелым, его язык легко скользнул по её языку, возможно, в безмолвном приглашении — и, к своему собственному безмолвному изумлению, Элла ответила на него. Проскользнув своим языком в этот горячий орочий рот и почувствовав силу его огромного орочьего языка, отвечающего на ласку. Нежный, мягкий и всё такой же открытый — возможно, самый сладкий, самый непристойный поцелуй за всю её жизнь, и какая-то отстранённая, зажатая часть её сознания, казалось, разом поняла, что делает Натт, что он ей показывает. Используя своё тело, чтобы говорить, как он делал это всегда.

И Элла почувствовала открытость его рта, упивалась ею, тонула в ней — и заставила себя, каким-то образом, сделать то же самое. Открыться ему в ответ, приветствовать его исследования, делать между своими ногами то же, что он делал своим ртом — мягко, влажно и непристойно… и о боги, это сработало. Этот второй палец наконец-то скользнул в неё, наполнив её им почти до шокирующей полноты. И хотя было тесно, боли не было, лишь низменный, распутный трепет от осознания того, что орк глубоко погрузил два целых пальца между её ног.

А теперь этот язык, внезапно ставший скользким, извилистым и мощным, протолкнулся обратно в рот Эллы. Напирая, вторгаясь — в точности как те пальцы внизу, — и он был огромным, это было невыразимое, непристойное чудовище. Растягивая её губы, её челюсть вокруг себя, сворачиваясь кольцом и пробуя её на вкус изнутри, сильный и немыслимо большой — а затем медленно отстраняясь. В то время как те два пальца внизу тоже отстранились, выйдя почти полностью, оставив в её теле чувство набухлости, странности, пустоты.