Наследница и Орк (ЛП) - Фенн Финли - Страница 4

— Нет, — сказала она, — в смысле, да, но я уже была огорчена: сегодня моя помолвка, а я застала своего суженого с другой женщиной, и…

И боги, зачем она рассказывает всё это орку?! Элла плотно сжала губы, но было слишком поздно. В то время как орк — Натт — внезапно, пугающе нахмурился и резко повернул голову в сторону. Его длинная черная коса перекинулась через плечо, и при виде этого в груди Эллы снова шевельнулось странное чувство узнавания, а может, даже теплоты.

— Этот гнусный человек, — выплюнул он, резко сжав когтистую ладонь, — заслуживает смерти за такое оскорбление. Если ты позволишь, я убью его для тебя. С величайшей радостью.

Еще один шок пронзил позвоночник Эллы: Натт убьет Альфреда? Натт убивал людей? И внезапно, глядя на него, Элла осознала, что, конечно же, убивал. Прошли годы с тех пор, как он охотился на кроликов в лесу, теперь он был взрослым орком, а взрослые орки были кровожадными мародерами и убийцами. И до подписания этого нового мирного договора — сколько людей убили орки в провинции Саккин только за прошедший год? Десятки? Сотни?

Элла снова вжалась в дверь, отчаянно шаря рукой в поисках задвижки, в то время как орк — Натт — плавным, бесшумным шагом приблизился. Боги, он был таким огромным, кто бы мог подумать, что орки могут так вымахать, и… и…

— Говори, девочка, — произнес он; его голос внезапно понизился, но в нем по-прежнему звучали властные нотки. — Скажи мне, как ты желаешь, чтобы это было сделано. Сломать ему кости? Оторвать голову? Вспороть брюхо моим клинком?

Его клинком? У него был клинок? Но да, вот он, свисает с широкого кожаного ремня на талии — острый, сверкающий, изогнутый меч. Орочий меч — из тех, что орки ковали, носили с собой и убивали ими. И на глазах у Эллы огромная рука Натта легла на рукоять — легко и естественно. Эллу снова забила настоящая дрожь, она во все глаза смотрела на его лицо. Такое знакомое, и в то же время такое чужое, способное произносить подобные ужасающие вещи.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, прошу тебя. Никаких убийств. О боги, нет.

Натт снова склонил голову; его огромная рука по-прежнему сжимала рукоять меча, а затем… затем… показался его длинный черный язык и облизал губы.

— Глупая девочка, — сказал он. — Тебе бы не понравилось смотреть, как я заставлю этого гнусного человека кричать?

— Нет! — возразила Элла, и на этот раз это прозвучало почти как вопль. — И разве… разве вы, орки, не подписали только что этот мирный договор? Я думала, вам больше не положено убивать людей!

Если она не ошибалась, губы Натта скривились в настоящей гримасе, он резко мотнул головой — и его когтистая рука неохотно соскользнула с рукояти меча, вернувшись на место.

— Ах, воистину так. Но, — его голос стал тише, — я всё равно могу мечтать о том дне, когда увижу, как под этим человеком растекается лужа его собственной крови, а жизнь покидает его бледные глаза. И я буду смеяться.

Эта последняя фраза была произнесена с таким жестким, едким удовлетворением, что Элла снова содрогнулась всем телом. Мало того, что Натт хотел запытать и убить Альфреда, он еще и получил бы от его смерти столько удовольствия? Во что, во имя всех богов, превратился этот орк за все эти годы? На что еще он был способен?

Но рука Эллы на двери у нее за спиной так и не потянула за задвижку, даже не попыталась. Даже когда Натт сделал еще один медленный шаг вперед, приблизившись вплотную, на расстояние прикосновения, — и внезапно Элла почувствовала его запах, древесный теплый аромат, который оказался до шока знакомым. Жар необъяснимо прилил к её лицу, а когда он наклонился еще ближе, еще ближе, пока — из груди Эллы вырвался сдавленный, хриплый вздох — он не прижался лицом к ее шее и не вдохнул ее запах.

Всё было в точности так же, как много лет назад, вплоть до щекочущей дрожи, которую его прикосновение оставляло на коже. Теплое дыхание, близкий и до боли знакомый запах, гладкие черные волосы, касающиеся ее щеки.

И затем — Элла снова охнула — последовало короткое, безошибочно узнаваемое прикосновение его горячего рта, его мягких губ к изгибу ее шеи. А вот это уже было чем-то совершенно новым, и что, черт возьми, с ней происходило, потому что она даже не оттолкнула его. Просто стояла, затаив дыхание и чувствуя это; ее ресницы на миг опустились, а затылок откинулся на закрытую дверь.

Натт, видимо, воспринял это как позволение, потому что задержался лицом у ее шеи непозволительно долго, пока его глубокий, размеренный вдох не расширил грудную клетку настолько, что та скользнула по ее платью. И от этого Элла тоже ахнула — по совершенно необъяснимым причинам, — а когда его тепло наконец отдалилось, она ощутила странный, иррациональный укол недовольства от этой потери.

— Этот человек оставил на тебе свой гнусный запах, — произнес Натт с непроницаемым выражением глаз, и было ли это… был ли это упрек в его голосе? — Он прикасался к тебе и пробовал тебя на вкус.

Что? Натт понял это только по запаху? Очередная дрожь змеей скользнула по спине Эллы, пока жар приливал к лицу — резкий и покалывающий.

— Это не твое дело, Натт, — выдавила она. — Мне двадцать пять лет, я самая богатая наследница во всем королевстве, и я могу делать всё, что мне, черт возьми, заблагорассудится. И к тому же мы с Альфредом обручены. Мы поженимся. Через четыре недели.

От нее не укрылась презрительная усмешка, исказившая губы Натта в тусклом свете, и то, как сузились его черные глаза.

— Выйдешь замуж за этого человека? — сухо переспросил он, и в его голосе явственно прозвучало презрение. — За этого малодушного глупца, который нарушает данное тебе слово и растрачивает свое жалкое семя на другую? Нет. У тебя будет лучший.

Элла заморгала, и ее рука на дверной задвижке непроизвольно сжалась; щеки запылали еще сильнее.

— Эм, — сказала она высоким, неестественным голосом. — Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Или всё-таки имела, потому что Натт шагнул еще ближе, и его огромная фигура нависла над ней, пугая и подавляя.

— Разве? — спросил он, и Элла снова заморгала, когда он поднял огромную руку и одним-единственным пальцем — на который было надето массивное золотисто-зеленое кольцо — медленно, бережно провел по ее щеке и линии челюсти.

Легкое, теплое, нежное прикосновение без выпущенного когтя — ведь когти у орков были втяжными, что приводило Эллу в такой восторг в те далекие времена; она держала его за руку и смотрела, как он выпускал и прятал их снова и снова…

— Разве ты не помнишь? — произнес он, пока палец медленно скользил ниже, по шее, вдоль линии плеча. — Клятву, которую ты мне дала?

Клятву. Элла почувствовала, как сглотнула; ее взгляд скользнул вниз, неотрывно следуя за рукой, спускающейся по ее предплечью. Теперь эта рука была такой огромной, не то что тогда, когда Элла прикасалась к нему так непринужденно. Когда однажды, глубоко в лесу, эти самые руки орка сжали обе ее ладони, а эти черные орочьи глаза заглянули прямо ей в душу.

Ты станешь моей, девочка? — сказал он. Только ты и я. Когда мы вырастем.

Он был таким серьезным, таким искренним, тихим и… в тот момент почти уязвимым. А Элла смотрела на него, на его необычное лицо, на руки и волосы, на его поджарое, поразительно выразительное тело. В эти бездонные черные глаза орка.

И она ответила: Да, Наттфарр из клана Гриск. Я стану твоей.

Вторая рука Натта легла ей под подбородок, мягко приподняв его, заставляя посмотреть на него. И Элла смотрела, будь она неладна, она смотрела. Неужели он тоже до сих пор помнит тот день, ту клятву, спустя столько времени, спустя годы, годы и годы. После того, как Элла наконец-то, наконец-то заставила себя вычеркнуть это из памяти.

— Это было очень давно, Натт, — услышала Элла свой голос, прозвучавший как-то тяжело. — В прошлой жизни.

И более того, он был орком. И теперь Элла понимала, что ей ни в коем случае не следовало соглашаться на нечто столь возмутительное с орком; приличным женщинам и в голову не пришло бы ничего подобного. Орки были жестокими мародерами и убийцами, они вырезали людей, грабили деревни, крали добро, пили кровь, соблазняли несчастных женщин, а затем запирали их в своей горе, чтобы те рожали им сыновей, он был орком…