Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 42

Позади остались месяцы напряжённой работы в столице, месяцы, за которые он успел заложить основы академии, запустить подготовку к строительству трёх станкостроительных заводов, утвердить первые указы по крестьянской реформе, выслушать доклад Макарова и дать ход проекту танка. Теперь, когда все эти дела были сдвинуты с мёртвой точки, его снова тянуло в дорогу. Он слишком хорошо помнил, как осенью прошлого года, во время первой своей поездки, увидел страну не из министерских реляций, а такой, какой она была на самом деле: с разбитыми дорогами, с покосившимися избами, с заводами, работавшими на оборудовании полувековой давности. И он помнил, как тогда же, стоя у окна вагона, дал себе слово, что вернётся и проверит, что изменилось. Теперь настало время проверки.

Маршрут он составил сам, ни с кем не советуясь, от Петербурга на север, до Архангельска, где уже шло строительство большой лесоперерабатывающей фабрики. Именно туда он и хотел попасть в первую очередь. Лесная фабрика была не просто одним из его многочисленных проектов. Она была пробным камнем всей его экономической стратегии. Если она заработает, то значит, модель государственно-частного партнёрства, которую он изобрёл для России, жизнеспособна. Если она покажет прибыль, то значит, промышленники, которых он убедил вложиться в дело, будут готовы вкладываться и дальше, в станкостроение, в нефтепереработку, в кожевенные и льнообрабатывающие заводы. Если же она, то вся его репутация реформатора окажется под угрозой. Так что эта поездка была не просто инспекцией. Это была проверка его собственной способности доводить замыслы до результата.

Поезд шёл на север. За окнами проплывали пригороды Петербурга, затем леса Новгородской губернии, перемежающиеся полями и редкими деревушками, затем густые, непролазные чащи Олонецкого края. Кирилл работал, не отрываясь от бумаг, но время от времени поднимал голову и смотрел на меняющийся пейзаж. Он видел, что кое-что уже изменилось. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, появились новые пакгаузы, видимо, строили под будущие грузы. Возле некоторых полустанков лежали штабеля шпал и рельсов: Транссиб требовал материалов, и северные леса уже начали отдавать свою древесину. На одном из разъездов он заметил целый состав, гружённый круглым лесом, и поморщился: кругляк, тот самый кругляк, с которым он обещал покончить. Но тут же одёрнул себя. Фабрика ещё не построена, переработка ещё не запущена, так что упрекать кого-либо в вывозе сырья пока рано. Сначала надо дать людям альтернативу, а потом уже спрашивать.

На третий день пути поезд достиг Архангельска. Город встретил их низким, затянутым облаками небом, с которого сыпал мелкий, по-северному нудный дождь, и запахом моря, тем особым, солёным, с примесью водорослей и рыбы, какой бывает только в портовых городах. Кирилл вышел из вагона, надел шинель, подбитую каракулем, и огляделся. Вокзал Архангельска был невелик, но чист и явно недавно подновлён. На перроне его встречали всего несколько человек: губернатор, начальник строительства фабрики и, Кирилл не сразу его узнал, сам Савва Морозов, который, оказывается, приехал сюда на две недели раньше и теперь стоял в простой тужурке, без галстука, с лицом, потемневшим от северного загара и ветра.

— Ваше Величество, — Морозов поклонился, но без подобострастия, как равный равному, — я взял на себя смелость самому встретить вас. Фабрика готова к осмотру. Мы запустили первую очередь и уже гоним пробные партии. Я не говорю, что всё идеально, но то, что есть, — работает.

Кирилл пожал ему руку — коротко, крепко, по-деловому — и, не задерживаясь в городе, велел подать экипажи. Он не хотел тратить время на губернаторские обеды и приветственные речи. Ему нужна была фабрика.

Через час езды по разбитой, но уже подсыпанной гравием дороге они прибыли на место. И то, что Кирилл увидел, заставило его на несколько секунд замереть, не выходя из экипажа. За это время, прошедшее с памятного совещания в Аничковом дворце, здесь вырос целый промышленный городок. Там, где ещё недавно был пустырь, поросший кустарником и редкими соснами, теперь стояли корпуса из красного кирпича: длинные, приземистые, с большими окнами, в которых отражалось серое небо. Трубы котельной выбрасывали в воздух столбы белого пара. От фабрики к реке вела узкоколейная железная дорога, и по ней, громыхая на стыках, двигался состав вагонеток, гружённый досками. У причальной стенки, которая тоже была построена за счёт казны, стояли два парохода под норвежским флагом, очевидно, за первой продукцией.

Морозов, заметив его взгляд, усмехнулся и указал на пароходы:

— Норвежцы, Ваше Величество. Пришли за пробной партией фанеры. Мы продали им пока немного, но они уже просят увеличить поставки. Говорят, качество не хуже шведского.

Кирилл вышел из экипажа и направился к фабричным воротам. Ворота эти, кованые, с чугунными столбами, были распахнуты настежь, и навстречу ему уже спешили мастеровые в чистых, но видавших виды фартуках, управляющий — высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, — и несколько инженеров. Кирилл заметил среди них лицо, которое показалось ему смутно знакомым, и, приглядевшись, понял: это был тот самый швед, о котором говорил Кноп на совещании. Он работал на фабрике главным инженером и, судя по всему, отлично вписался в русскую среду.

Осмотр начали с котельной. Это было огромное помещение, где стояли три паровых котла, топившихся отходами производства: опилками, щепой, корой, что сразу отметило про себя хозяйственное чутьё Кирилла: фабрика работала на собственном топливе и не требовала привозного угля. Затем прошли в сушильные камеры, где штабеля досок проходили горячую обработку. Морозов с гордостью показал на контрольные приборы: термометры, гигрометры, и заметил, что ещё совсем недавно ничего этого в помине не было, а теперь сушка идёт круглый год, независимо от погоды. Кирилл потрогал доску, вынутую из камеры, она была сухая, тёплая на ощупь, с ровной, без коробления поверхностью. Хороший признак.

Дальше шли цеха. В первом, огромном, стояли лесопильные рамы, приводимые в движение паровой машиной, длинный ряд пил, опускавшихся и поднимавшихся с равномерностью, которая завораживала. Брёвна, подаваемые на транспортёре, с лёгкостью, казавшейся почти неестественной, распускались на доски, горбыль и брус. В соседнем цеху работали фанерные прессы: на них склеивались листы шпона, превращаясь в прочную, лёгкую фанеру, которую так ценят судостроители. В третьем цеху, ещё пахнущем свежим деревом и лаком, собирали оконные блоки и дверные рамы, точь-в-точь такие, какие заказывали немцы и голландцы.

Кирилл проходил по цехам медленно, останавливаясь у каждого станка, у каждого рабочего места. Его сопровождающие: Морозов, губернатор, инженеры, едва поспевали за ним. Он задавал вопросы: не общие, не праздные, а те самые, которые умеют задавать только люди, сами прошедшие заводскую школу: каков процент брака, сколько уходит масла на смазку, как часто ломаются пилы, откуда везут клей для фанеры, где учат рабочих, сколько они получают, есть ли столовая, есть ли баня, есть ли больница. И на каждый вопрос получал чёткие, без запинки, ответы. Это было лучшее, что он мог увидеть, — не парад, не показуха, а настоящая, работающая фабрика.

В одном из цехов он заметил пожилого рабочего, который стоял у станка и смотрел на императора с тем выражением лица, какое бывает у человека, никогда не видевшего царя вблизи и теперь пытающегося понять, не снится ли ему это. Кирилл, как делал уже не раз, подошёл к нему и спросил запросто:

— Здорово, отец. Скажи честно: как работается? Лучше, чем на старой пилораме?

Рабочий, высокий, жилистый, с руками, похожими на корни сосны, несколько секунд молчал, переводя взгляд с императора на губернатора и обратно. Потом, решившись, ответил:

— Ваше Императорское Величество, да ведь это ж не сравнить. Я на старой пилораме двадцать лет горб гнул. Спина болела спасу нет. А тут машина таскает, машина пилит, а я только слежу. И платят вдвое. И кормят горячим. И баня есть. Да я б такого век не чаял.