Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 40

Глава 19

Товар

Вопрос денег, который Кирилл до поры отодвигал на второй план, занятый то армией, то академией, то станками, вновь встал перед ним во весь рост в начале августа 1895 года. Поводом послужила записка Витте, в которой министр финансов, со свойственной ему прямотой, извещал государя, что совокупные расходы на утверждённые проекты начинают обгонять доходы казны с той же неумолимостью, с какой паровоз, пущенный под уклон, обгоняет идущего пешком. Витте не бил тревогу, он был слишком опытен, чтобы паниковать из-за временного дефицита, но он ясно давал понять, что если не найти новых источников пополнения, то к концу десятилетия придётся выбирать: либо замедлять реформы, либо влезать в долги к французам и англичанам на условиях, которые они продиктуют. Ни того, ни другого Кирилл не хотел. Замедлять реформы означало терять темп, а темп был его главным союзником во всей этой грандиозной перестройке. Занимать же у иностранцев означало отдавать им рычаги влияния на русскую политику, а он слишком хорошо помнил из истории, чем закончилась зависимость от французских займов для царского правительства в другой реальности.

Он вызвал Витте для обстоятельного разговора, но не одного, а вместе с директором департамента торговли и мануфактур Ковалевским, тем самым сухим, педантичным человеком, который присутствовал ещё на совещании по лесной фабрике и чья способность помнить сотни цифр и названий производила впечатление даже на самого императора. Кирилл рассудил, что разговор о деньгах должен быть разговором не только о том, как их тратить и собирать, но и о том, как их зарабатывать. А зарабатывать государство может двумя способами: налогами, о которых они уже говорили, и торговлей, той самой внешней торговлей, которая пока что держалась на вывозе зерна и сырья, но могла, по его глубокому убеждению, стать чем-то гораздо большим.

Когда Витте и Ковалевский вошли в кабинет, Кирилл уже стоял у карты мира, которую накануне велел повесить на свободную стену. Карта была новенькая, отпечатанная в Лондоне, но уже утыканная флажками: красными отмечались страны, куда Россия продавала свои товары, синими те, откуда ввозила. Красных флажков было много, но все они группировались в основном вокруг Европы. Синих и того больше, и они покрывали почти всю карту, от американского континента до японских островов. Витте, едва взглянув на эту немую демонстрацию, улыбнулся уголком рта: он понял, что государь подготовился и что разговор будет долгим.

— Сергей Юльевич, Владимир Иванович, — произнёс Кирилл, когда оба расселись, — я хочу, чтобы мы сегодня поговорили не о том, как потратить деньги, а о том, откуда их взять. Причём взять не у собственного мужика, который и так платит подушную подать, и не у французских рантье, которые ссужают нам под проценты. Я хочу, чтобы Россия научилась зарабатывать на внешнем рынке. Мы сидим на богатствах, которые не видит ни одна другая страна, а торгуем так, словно мы захолустная провинция, вывозящая сырьё и ввозящая всё готовое. Я хочу это изменить. Поэтому спрошу вас прямо: что мы можем продавать миру такого, чего у нас в избытке, и как нам превратить это в золото?

Ковалевский, который пришёл с папкой, набитой статистическими таблицами, раскрыл её и начал с того, что было очевидным:

— Зерно, Ваше Величество. Это главный наш товар, и он останется таковым ещё долгое время. Россия кормит Европу: Германию, Англию, Нидерланды, Италию. В прошлом году мы вывезли почти на четыреста миллионов рублей хлеба, и это только официальный учёт. Но цена на зерно колеблется, конкуренция с Америкой и Аргентиной растёт, и если мы не начнём улучшать качество и снижать себестоимость, нас могут потеснить с рынка. Я бы предложил построить сеть элеваторов в портах и на узловых станциях, чтобы зерно не гнило под открытым небом и не теряло в весе при перевалке.

— Это разумно, — согласился Кирилл. — Но зерно это то, что у нас и так покупают. Я хочу понять, что мы можем продавать сверх того. Что мы можем предложить Европе и Азии такого, чего нет у других или что у нас получается лучше и дёшевле?

Витте, который до этого молча слушал, вмешался в разговор с той самой уверенностью, с какой говорил всегда, когда речь заходила о конкретных отраслях:

— Лес, Ваше Величество. Вы сами положили начало большой лесной фабрике, и это правильный шаг. Но кроме фабрики, которая будет выпускать готовую продукцию, у нас есть ещё гигантские запасы строевого леса, смолы, дёгтя, поташа. Всё это нужно в Европе для строительства флота, для пропитки канатов, для химической промышленности. Мы можем удвоить лесные доходы казны, если наведём порядок в лесном хозяйстве. Сейчас у нас леса казённые, но контроль за вырубкой слаб, а концессии часто раздаются за взятки. Нужно создать лесную инспекцию и поднять арендную плату до справедливого уровня.

— Я это помню, — кивнул Кирилл. — И лесная инспекция уже готовится. Но давайте двигаться дальше. Что ещё?

Ковалевский перевернул страницу.

— Нефть. Бакинские промыслы дают сейчас больше половины мировой добычи. Это колоссальное преимущество, но мы его почти не используем для внешней торговли. Основная часть бакинской нефти сжигается внутри страны, а за границу идёт в основном сырая нефть и мазут. Если мы построим нефтеперегонные заводы, способные выпускать керосин высокого качества, мы сможем потеснить американский «Стандард Ойл» не только в Европе, но и в Азии. Китай, Индия, Персия это огромные рынки для керосина, а мы к ним ближе, чем американцы.

Кирилл мысленно поставил галочку. Нефть была одним из тех ресурсов, которые в двадцатом веке станут важнее золота, и он знал, что контроль над нефтяными потоками это не только деньги, но и политика. Он уже поручил Нобелям расширять переработку, но теперь понял, что этого мало. Нужна государственная стратегия нефтяного экспорта, и поручить её следует тому, кто понимает и рынок, и политику одновременно.

— Продолжайте, — сказал он.

— Лён и пенька, — заговорил Ковалевский, входя во вкус. — Русский лён считается лучшим в мире. Из него делают парусину, канаты, верёвки, ткани. Весь британский флот ходит под парусами из русского льна, а канаты для него вьют из русской пеньки. Но мы продаём в основном сырец, а обработка происходит за границей. Если мы поставим льнообрабатывающие фабрики здесь и будем продавать готовую пряжу и полотно, доход вырастет втрое. То же касается кож. Россия это страна скота, у нас миллионы шкур, но почти все они уходят за границу сырыми. Кожевенные заводы это то, что мы можем построить в ближайшие годы, и они окупятся очень быстро.

Кирилл слушал перечисление привычных статей экспорта:зерно, лес, лён, пенька, кожи, — и в его голове складывалась не столько картина нынешнего положения дел, сколько его мрачное отражение в зеркале будущего. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивается зависимость великой державы от сырьевого экспорта. Там, в оставленной им реальности, целые страны, обладавшие несметными природными богатствами, оставались бедными, потому что продавали нефть, а не бензин, круглый лес, а не мебель, зерно, а не муку. Вся добавленная стоимость, все рабочие места, все технологии оседали в других руках, в руках тех, кто покупал сырьё по дешёвке и продавал готовый продукт с наценкой в сотни процентов. Россия стояла на пороге этой же пропасти, сама того не осознавая. Пока казна радовалась каждому лишнему пуду проданного за границу зерна, где-то в Гамбурге или Манчестере из русской пшеницы пекли хлеб, который продавали втридорога. Из русского льна ткали полотно, которое возвращалось в Россию в виде дорогих простыней. Из русской нефти гнали керосин, который освещал улицы Берлина и Лондона, а русские деревни всё ещё сидели при лучине. Этот порочный круг нужно было разорвать. Не завтра, а сегодня. Именно поэтому он вызвал не только Витте, но и Ковалевского: ему нужен был не просто финансист, а человек, понимающий рынки. Пора было переходить от учёта того, что империя может продать, к планированию того, что она должна производить. Перестать быть кладовой Европы и стать её фабрикой.