Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 32

Он вернулся к столу и взял с него заранее заготовленный конверт, тот самый, который лежал на столе уже несколько дней, дожидаясь этого разговора. Протянул его дяде.

— Здесь проект указа. Он не будет опубликован. Это секретный указ, известный только вам, мне и начальнику моей канцелярии. В нём ваши полномочия и общие направления работы. Остальное в ваших руках.

Владимир Александрович взял конверт, но не открыл его, а положил в карман мундира, туда, где обычно носят самые важные бумаги. Потом он вдруг усмехнулся, коротко, почти незаметно, но именно эта усмешка сказала Кириллу о настроении дяди больше, чем все предыдущие слова.

— Вы знаете, Ваше Величество, — сказал он, — когда я обсуждал с генералом Черевиным возможности регентства, я думал, что вы мальчик, который не справится с империей. Теперь я вижу, что ошибался. Вы не мальчик. Вы человек, который видит гораздо дальше нас всех. И я благодарен вам за то, что вы дали мне шанс не просто быть вашим дядей, а делать дело. Настоящее дело.

Кирилл встретил его взгляд и ответил спокойно, без торжества, но с той внутренней твёрдостью, которая означала, что вопрос закрыт раз и навсегда:

— Я рад, что мы поняли друг друга, дядя. Приступайте немедленно. Первый доклад о проделанной работе я жду через месяц. И помните главное: то, что мы с вами сегодня начали, однажды спасёт Россию. Или погубит её, если мы ошибёмся. Поэтому ошибаться нельзя.

Великий князь вытянулся, не по уставу, а так, как вытягиваются люди, принимающие на себя груз, равного которому у них ещё не было, и, коротко поклонившись, вышел из кабинета. Его шаги затихли в коридоре, и Кирилл снова остался один. Он подошёл к карте и долго стоял, глядя на огромные пространства империи, которая теперь обретала невидимый, тайный контур, контур, о котором не знал никто, кроме двух человек. Где-то там, в будущем, на этом контуре должны были вырасти две школы, и выпускники их должны были стать теми, кто выигрывает войны до того, как они начались. Он понимал, что это только начало. Что система, которую он закладывает, по-настоящему заработает лишь через годы. Но он знал также, что без этого начала не будет никакого продолжения. И он знал, что не ошибся, поручив это дело дяде. Владимир Александрович, бывший заговорщик, получил шанс стать создателем. И он этот шанс не упустит.

Глава 15

Фермер

Весна 1895 года пришла в Петербург рано: очень мокрая, ветреная, с тяжёлым темным небом, которое то проливалось холодным дождём, то вдруг расступалось, являя бледную, почти прозрачную голубизну, словно напоминавшую о том, что и в этих широтах когда-нибудь наступает тепло. Невский чистили от зимней грязи, дворники старательно скребли тротуары, а в окна Аничкова дворца тянуло тем особым запахом, какой бывает только в северных городах на переломе сезонов: смесью талого снега, конского навоза, сырого камня и неуловимого обещания скорого теплого лета. Кирилл, просидев над бумагами всё утро, подошёл к приоткрытому окну, вдохнул этот запах и неожиданно для себя с остротой, почти физической, ощутил, что скучает по Сибири. Не по Новосибирску, которого в этом времени ещё не существовало, а по тому воздуху, который он помнил из своего детства в прошлой жизни: сухому, чистому, пахнущему разогретой на солнце хвоей, а не вечной питерской сыростью.

Но тосковать было некогда. В кабинете его ждала папка с надписью «Столыпин Пётр Аркадьевич. Ковенский уездный предводитель дворянства», та самая, которую он запросил у министерства внутренних дел неделю назад. В другой вселенной этот человек через десять с лишним лет станет премьер-министром и попытается провести ту самую аграрную реформу, которая могла бы спасти империю от грядущих потрясений, но запоздает. В этой вселенной Кирилл не собирался ждать ни десяти лет, ни даже одного года. Аграрный вопрос, который он до сих пор откладывал, занимаясь более срочными делами: армией, академией, лесной фабрикой, бюджетом, — теперь вставал перед ним во всей своей колоссальной, подавляющей значимости. Россия была крестьянской страной на четыре пятых, и до тех пор, пока крестьянин оставался привязанным к общине, к чересполосице, к выкупным платежам и к сохе, никакая индустриализация не могла быть по-настоящему успешной.

Дело было даже не в деньгах, хотя и в них тоже. Дело было в человеке. Крестьянин, задавленный общинной круговой порукой, не имел стимула работать лучше, сеять больше, применять удобрения и машины. Если урожай делился поровну, а земля каждые несколько лет перераспределялась по едокам, то какой смысл был вкладывать силы в свой надел, если завтра его отдадут соседу? Получался замкнутый круг: бедность рождала лень, лень — бедность, и так из поколения в поколение, веками, пока вся Европа уже перешла к интенсивному земледелию, русский мужик всё ещё пахал деревянной сохой. Сломать этот круг можно было только одним способом: дать крестьянину землю в частную собственность, дать ему право выйти из общины, дать кредит и защиту закона. Короче говоря, превратить его в фермера.

Именно это Кирилл и намеревался сделать, и именно для этого ему нужен был Столыпин.

Пётр Аркадьевич Столыпин прибыл в Петербург через четыре дня после вызова, неблизкий путь от Ковно до столицы, даже по железной дороге. Он был наслышан о новом императоре, но никогда не видел его вблизи и, судя по тому, как он вошёл в кабинет — высокий, чернобородый, с той особой, чуть тяжеловесной статью, какая бывает у людей, привыкших к седлу и к просторной одежде, — не знал, чего ожидать. Кирилл встретил его стоя, без свиты, как встречал всех, с кем собирался говорить о деле, о важном деле, а не о протоколе. Внимательно оглядел. Столыпину было тридцать три года — возраст, который в России считался почти юношеским для государственной карьеры, но в котором человек уже успевает и послужить, и понюхать жизни, и набраться того опыта, который не заменяется никакими университетами и сделать себе большую карьеру.

— Пётр Аркадьевич, — начал Кирилл, когда они уселись за стол, и на этот раз на столе не было ни карт, ни чертежей, ни смет, а только стопка чистой бумаги и несколько отчётов о состоянии сельского хозяйства за прошлые годы, — я вызвал вас сюда, потому что навожу справки о людях, которые могли бы занять пост министра земледелия. Ваше имя мне назвали несколько человек, и все они говорили о вас как о человеке, который не только понимает сельское хозяйство, но и не боится перемен. Мне сказали, что в своём ковенском имении вы ведёте хозяйство по-новому, что вы ввели севооборот, применяете удобрения и машины. Это правда?

Столыпин, ожидавший, видимо, обычного в таких случаях обмена любезностями, с ответом не замешкался. Голос у него оказался низкий, уверенный, с той спокойной медлительностью, которая свойственна людям, привыкшим сначала думать, а потом говорить.

— Правда, Ваше Величество. Я убеждён, что сельское хозяйство в России нуждается в коренном переустройстве, и как можно скорее. Мы пашем так же, как пахали при Алексее Михайловиче, и собираем вдвое меньше, чем могли бы собирать. Но для того, чтобы что-то изменить, нужно менять не только агрономию, но и условия, в которых живёт крестьянин. Община, выкупные платежи, чересполосица, всё это связывает ему руки по рукам и ногам.

Кирилл выслушал это с тем особым чувством, которое он про себя называл «узнаванием правильного человека». Всё, что говорил Столыпин, совпадало с его собственными мыслями, и совпадало до такой степени, словно они оба читали одни и те же книги, хотя, разумеется, читали они разное, но выводы, к которым пришли, были одинаковы. Это было редкостное везение, и он не собирался его упускать. Так может больше и не повести.

— Пётр Аркадьевич, я буду говорить с вами прямо. Я хочу провести в России аграрную реформу. Не частичную, не постепенную, а такую, которая перевернёт всё землеустройство. Я хочу, чтобы крестьянин перестал быть крепостным общины. Я хочу, чтобы он стал фермером, человеком, который владеет землёй, передаёт её по наследству, сам решает, что сеять, когда пахать, кому продавать урожай. Я хочу, чтобы тот, кто готов работать больше других, получал за это больше, а не делился с ленивым соседом по решению схода. Я хочу, чтобы деревня перестала быть тормозом для всей страны. И я хочу, чтобы вы, Пётр Аркадьевич, стали человеком, который проведёт эту реформу.