Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 13

Кирилл — нет, теперь уже Николай Александрович, император и самодержец Всероссийский, повернулся, подошёл к кровати и, не раздеваясь, лёг поверх покрывала. У него было, вероятно, часа три до рассвета, после чего начнётся первый полный день его царствования. Нужно было поспать. Но сон не шёл. В голове крутились цифры, планы, имена, и среди всего этого, как далёкий, но настойчивый шум, пульсировала одна и та же мысль: он сделал это. Он пересёк порог. Теперь назад пути не было. И, как ни странно, мысль эта была не пугающей, а успокаивающей. Потому что назад он и не собирался.

Глава 6

Первый день

Он уснул незадолго до рассвета, сам того не заметив. Сон был коротким, рваным, лишённым сновидений, скорее беспамятство, чем отдых, но даже эти два или три часа забытья оказались достаточными для того, чтобы молодой, непривычный к предельным нагрузкам организм восстановил какое-то подобие сил. Проснувшись, он несколько минут лежал неподвижно, глядя в белый потолок с лепниной, и сознание его, ещё не включившееся полностью, машинально фиксировало всё то, что окружало его в первые мгновения нового дня: далёкий шум моря, мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, запах нагретого солнцем камня и кипарисовой смолы, доносящийся из распахнутого настежь окна, и ту особенную, ни с чем не сравнимую тишину, которая стоит в домах, где только что умер человек, тишину густую, осязаемую, словно сам воздух ещё не оправился от присутствия смерти. А потом память вернулась, и вместе с ней вернулось всё: вчерашний день, коридоры, коленопреклонённые люди, последние слова отца, тяжесть нового титула, который он теперь носил не как актёр примеряет чужой костюм, а как человек, принявший груз и не имеющий права ни передать его, ни сбросить.

Он сел на кровати и привычным уже движением, которое ещё три дня назад казалось бы ему нелепым, одёрнул ночную рубашку с вензелями. Босые ноги коснулись прохладного мраморного пола. В дверь, словно по волшебству, уже просачивался камердинер, тот самый немолодой слуга с бакенбардами и выправкой отставного унтер-офицера, который, казалось, вообще не спал все эти дни, но неизменно оказывался в нужном месте ровно в ту секунду, когда в нём возникала нужда. Кирилл, помня вчерашний мучительный опыт с пуговицами и пряжками, на этот раз не пытался одеваться самостоятельно, а просто встал и молча позволил себя облачить. Камердинер работал быстро, сноровисто, без единого лишнего движения, и через несколько минут наследник престола, а ныне император Всероссийский, стоял перед зеркалом в том самом мундире, в котором ему предстояло провести первый полный день своего царствования.

Глядя на своё отражение, он вдруг вспомнил ту минуту в новосибирской квартире, когда, стоя у окна с бокалом виски, представлял себе этого самого молодого человека — Николая Александровича Романова, каким тот был в октябре 1894 года. Тогда это была абстрактная историческая фигура, почти персонаж из учебника. Теперь это был он сам. И странное дело: лицо в зеркале уже не казалось ему таким испуганным, как вчера. Глаза смотрели твёрже, черты заострились, и в самой посадке головы, в линии плеч появилось что-то такое, чего вчера ещё не было, то ли сознание власти, то ли просто уверенность человека, который пересёк точку невозврата и теперь знает, куда идти.

Первым делом, которое он наметил себе на это утро, был манифест. Не просто формальная бумага, не просто дань традиции, а первый публичный документ нового царствования, который должен был с самого начала задать тот тон, какой он собирался поддерживать все последующие десятилетия. Обычно манифесты о восшествии на престол писались по одному и тому же, веками отработанному шаблону: скорбь об усопшем, надежда на Божью помощь, обещание следовать заветам предков, несколько общих фраз о благе подданных и всё. Но Кирилла такой шаблон не устраивал. Ему нужен был документ, который, оставаясь в рамках традиции и этикета, одновременно дал бы ясный, недвусмысленный сигнал и чиновничеству, и дворянству, и армии, и деловым кругам, и зарубежным столицам о том, что новый государь не мальчик, не временщик, не фигура для регентского совета, а самодержец в полном, абсолютном смысле этого слова. Самодержец, который намерен действовать.

Он вызвал Воронцова-Дашкова сразу после завтрака, который в это утро состоял из чёрного чая и нескольких галет и был поглощён стоя, у окна, в перерыве между просмотром бумаг. Граф явился через десять минут, безупречно одетый, несмотря на то что, скорее всего, не спал всю ночь, с кожаной папкой в руках, в которой лежал проект манифеста, составленный, очевидно, в спешке, но с соблюдением всех формальностей. Кирилл пробежал текст глазами и отложил бумагу в сторону нечитанной. Это был именно тот шаблон, которого он опасался: благочестивый, обтекаемый, лишённый малейшего намёка на конкретику. Он годился для того, чтобы успокоить бабушек в провинциальных поместьях, но не для того, чтобы объявить стране и миру о начале новой эпохи.

— Граф, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без раздражения, но с той внутренней твёрдостью, которая не оставляла места для возражений, — этот текст я подписать не могу. Не потому, что он плох. Он составлен правильно. Но он не говорит ничего. А я хочу, чтобы Россия услышала меня в первый же день. Садитесь. Я продиктую вам то, что хочу видеть в манифесте. А вы облеките это в правильную форму.

Воронцов-Дашков, ожидавший, возможно, слезливого согласия или, в худшем случае, мелких поправок, на мгновение замер. Но выучка взяла своё. Он раскрыл блокнот и приготовил карандаш. И Кирилл, расхаживая по комнате, заговорил, медленно, тщательно подбирая слова, потому что каждое слово этого манифеста будет потом разбираться на цитаты, толковаться, переводиться на иностранные языки и анализироваться в посольствах великих держав.

Он говорил о том, что принимает престол не только как священный долг перед предками, но и как величайшую ответственность перед будущим. Он говорил о том, что скорбит о кончине государя Александра Александровича, которого назвал «Миротворцем и строителем», но что лучшей памятью усопшему станет продолжение его трудов по укреплению державы — трудов, которые должны быть умножены, а не просто продолжены. Он говорил о том, что Российская империя находится на пороге нового столетия и что это столетие потребует от неё сил, каких не требовали предыдущие. Он говорил о том, что намерен неукоснительно защищать законы и порядок, но вместе с тем ждёт от всех подданных, от министра до крестьянина, не слепого послушания, а разумного, деятельного участия в общем государственном строительстве. И, наконец, он вставил фразу, которую Воронцов-Дашков записал с особым, чуть дрогнувшим выражением лица, фразу о том, что «всякая мысль о каких-либо ограничениях самодержавной власти не может быть допущена, ибо целость и нераздельность верховной власти есть залог целости и нераздельности самой России».

Эта фраза была вставлена намеренно. Она была, по сути, выстрелом в лоб любому регентскому сценарию, любому совету, любому органу, который попытался бы узурпировать хоть часть власти. И она была сформулирована так, что возразить на неё не мог бы никто, не выставив себя врагом государственной целостности. Кирилл, диктуя её, с холодным удовлетворением подумал о том, как будут читать этот манифест Владимир Александрович, Черевин и те неизвестные петербургские корреспонденты, чью депешу ждали в доме графа Воронцова. Теперь, после манифеста, любая попытка создать регентство автоматически становилась государственной изменой, а не дискуссией о пользе коллективного руководства.

Воронцов-Дашков, закончив записывать, поднял на нового государя глаза, и в этом взгляде читалось нечто похожее на пробуждение давно забытого чувства. Казалось, старый царедворец, привыкший к рутине и церемониалу, вдруг ощутил, что перед ним не мальчик, а человек, который знает, чего хочет. Он не сказал ни слова сверх положенного, но по тому, как он склонил голову, принимая исправленный текст к исполнению, Кирилл понял: первый кирпич в фундамент собственной власти уложен правильно.