Сорок третий 8 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 8

— Ящики проверяли?

— Согласно правилам того времени храмовую корреспонденцию не вскрывали, если она шла через служителя и имела печать настоятеля. Таможенный чиновник отметил только вес и целостность пломб.

— Настоятель знал?

— Пока неизвестно. Печать настоящая, но её мог поставить секретарь. В храме Марсаны большой канцелярский двор: пожертвования, больничные столы, школа грамоты, библиотека, переписка с Ларнасом, учёт паломников. Через такие места можно провести половину города, если люди привыкли уважать штамп больше, чем здравый смысл.

Лунгар забрал лист и ткнул пальцем в фамилию служителя.

— Тален. Он сейчас где?

— В Марсане. По документам числится помощником библиотекаря при храме. Ведёт иностранную переписку по книгам и родословным запросам. Тихий, сорок шесть лет, не судим, жалоб нет. У прихожан репутация доброго человека, который помнит, у кого больная мать, кому нужна бесплатная похоронная служба и где дети потеряли школьные тетради.

— Самый удобный тип для грязной работы, — сказал Лунгар. — Такие вызывают стыд у окружающих ещё до того, как успеют солгать.

Талис просмотрел ведомость и задержался на отметке о ящиках.

— Два года назад Тален вёз отчёт о храмовой Марсанской библиотеке. Что произошло после его возвращения?

Олдар пододвинул к себе другую папку.

— Через три недели марсанский храм получил из Ларнаса перевод на «восстановление старших списков житий и переплёт повреждённых фолиантов». Сумма умеренная и не бросается в глаза. А через два месяца Нолан согласовал временный допуск для двух балларийских эфиристов. Ещё через месяц один из этих эфиристов подал в Центральный архив запрос по ранним протоколам удержания формы.

— Слишком ровно.

— Да. Но есть нечто ещё хуже. За последние пять лет Тален летал в Ларнас семь раз. Всегда с отчётами о библиотеке, переписке или пожертвованиях. После каждой поездки один из наших людей, прошедших по делу Ордена, совершал первое доказанное действие или переходил от мелкой помощи к серьёзной.

Лунгар тихо выругался.

— Семь поездок, и никто не спросил, почему помощник библиотекаря мотается в Храмовый Город чаще, чем иной епископ?

— Храм оплачивал только дорогу, проживание в большинстве случаев принимала сторона Ларнаса. Для бухгалтерии Марсаны это выглядело недорого. Кроме того, библиотечные дела действительно существовали. У них старые фонды, сырость от залива, переплётчики, споры о подлинности рукописных книг. Не выдуманная работа, а настоящая, в которой спрятали другую.

Талис кивнул. Это было похоже на Ларнас. Не строить отдельный тайный ход, если рядом есть легальная дверь, через которую годами ходят люди с бумагами, ящиками и уважительными лицами.

— Деньги?

Олдар показал выписки.

— Прямых платежей Талену нет. Его жалованье обычное, имущество скромное. Зато у его сестры внезапно закрыт долг за дом в предместье. Плательщик — благотворительное общество Святой Лоары, зарегистрированное при одном из винтралльских храмов. Формально помощь вдове с больным ребёнком. Сестра действительно вдова, ребёнок действительно болел. Только долг выплатили полностью, разом, через месяц после второй поездки Талена в Ларнас.

— Он мог считать это благодеянием.

— Мог. А мог понимать цену.

— Мы узнаем.

Лунгар посмотрел на Талиса.

— Теперь уже можно брать Талена?

— Нет.

Полковник скривился.

— Я знал, что вы это скажете, но всё равно надеялся на чудо.

— Если возьмём его сейчас, получим одного помощника библиотекаря, долг его сестры и семь поездок. Он скажет, что возил храмовые отчёты, передавал письма по поручению начальства, ничего не знал о Нолане, а гостиницу советнику выбрал кто-то в Ларнасе. Возможно, часть этого окажется правдой. Нам нужна марсанская точка связи, а не человек, которым она пользовалась.

— Значит, наблюдение?

— Наблюдение, почта, счета, курьеры, входы в служебный двор, люди, которым он передаёт бумаги после вечерней службы. И без грубых наружных хвостов. Храм — не портовый кабак. Там чужое лицо заметят быстрее, чем вороватого матроса у кассы.

Лунгар повернулся к Олдару.

— Возьмите людей, умеющих изображать не мебель с сапогами, а прихожан. Старух, мелких торговцев, вдов, письмоводителей, студентов, кому нужно посмотреть родословные книги, подойдёт рабочий с просьбой о месте в больничной кухне. Только без молодых красавцев с лицами гвардейских плакатов, у нас и так беда с правдоподобием.

— Сделаю.

— И найдите мне бывшего храмового канцеляриста, — добавил Талис. — Такого, который ушёл обиженным, но не настолько, чтобы сочинять из мести. Нам нужен порядок внутренней переписки: кто ставит печати, где хранят ключи, как регистрируют письма в Ларнас, что идёт через настоятеля, а что через секретариат.

— Есть такой, — сказал Лунгар, державший на связи несколько десятков разных специалистов. — Пьёт, ворчит на жрецов и считает, что нынешние секретари испортили всё, включая чернила. Если дать ему приличный солго и возможность десять минут ругать молодых, он расскажет устройство канцелярии с молитвами и размерами шкафов.

— Пусть ругает сколько нужно.

До вечера Талис остался в управлении. Он не мешал группе работать, но само его присутствие заставляло людей меньше спорить о ведомственных границах. Сыщики привыкли смотреть на безопасность как на людей, являющихся после пожара с вопросом, почему не было дождя. Безопасность считала Сыск слишком привязанным к уликам, протоколам и прочим вещам, которые мешают вовремя понимать, кто опасен. Сейчас обе стороны получили дело, где без протокола нельзя было тронуть храм, а без политического чутья — понять, почему трогать его следует именно так.

Первый полезный ответ пришёл не от наружного наблюдения и не из финансовых выписок, а от старого канцеляриста.

Его привели в боковую комнату, где обычно допрашивали свидетелей, не желая пугать их видом решётки на окне. Звали его Мален Гирс, бывший старший письмоводитель марсанского храма Всех Богов. Он носил потертый сюртук, пах камфорой, старой бумагой и дешёвым табаком, хотя уверял, что бросил курить девять лет назад по наставлению настоятеля. Настоятеля он вспоминал с уважением, нынешнюю храмовую канцелярию — с такой злостью, будто та лично разрушила его веру в порядок мироздания.

— Печати, — сказал он, усаживаясь напротив Олдара, — теперь хранят как пуговицы, в швейной корзинке. При мне большая храмовая печать лежала у настоятеля, малая хозяйственная — у старшего секретаря, дорожная — в железном шкафу под двумя ключами. А сейчас всякий молодой чистописец с лицом недокормленного ангела думает, что если он пишет красиво, то уже имеет право запечатывать письмо в Ларнас.

— Кто ведёт переписку с Храмовым Городом? — спросил Олдар.

— Формально секретариат настоятеля. На деле три человека. Старший секретарь Берен Шал, библиотечный помощник Севир Тален и казначей при благотворительных обществах господин Вирт. Имя у него, конечно, церковное, но рука счётная. Такие люди даже на свечу смотрят и думают, сколько воска ушло не туда.

— Настоятель читает письма?

Гирс фыркнул.

— Настоятель читает то, что ему кладут на стол с пометкой «лично». Он человек хороший, благочестивый, но занятой. А в храме каждый день сотни людей: бедные, больные, умершие, родившиеся, ссорящиеся родственники, попечительские советы, школы, больничные кухни, дамы с пожертвованиями, мужчины с просьбами, жрецы из пригородов. Если ему приносить каждое письмо о переплёте, он через неделю начнёт благословлять шкафы вместо людей.

— Значит, Тален мог отправлять и принимать письма без его чтения?

— Разумеется. Если письмо идёт как библиотечное, его смотрит Тален. Если там деньги, Вирт. Если высокий ответ из Ларнаса, Шал кладёт настоятелю выжимку, а полный текст остаётся в канцелярии. Так быстрее.

— И удобнее для подмены смысла?

Старик посмотрел на Олдара уже внимательнее.

— Молодой человек, для подмены смысла удобнее всё на свете. Даже молитвенник, если читать его не с той страницы. Вопрос не в удобстве, а в том, кто получил право решать, что настоятелю знать целиком, а что в пересказе.