Илария - Залапи Габриэлла - Страница 3

Чего тебе хочется?

Не знаю.

Ты ничего не ешь.

Куда мы потом поедем?

В сторону Триеста. Я еще не знаю. Что-нибудь сообразим.

Будем ночевать в гостинице?

Я не люблю, когда приходится спать над барами в маленьких городках. Сама не знаю, что тому причиной, холодные безликие комнаты, которые я ненавижу, или бесконечные вечера за барной стойкой. Сидя на высоком табурете, я вполуха слушаю папины рассказы. Про скачки, про его приключения в молодости, когда он был военным. А в его рассуждениях о политике я ничего не понимаю. Мне больше нравится, облокотившись на стойку, рассматривать других клиентов; одни играют в карты, другие сидят в сторонке, неотрывно глядя в зеркало за бутылками, и у них отчего-то грустные глаза. О чем они думают? Почему молчат? Стесняются? Я сочиняю про них разные истории. Они одни, потому что поссорились с женой. Грустят, потому что умерла их собака. Я боюсь встретиться с ними взглядом, но мне хочется дать им понять, что я их узнала, что мы из одной семьи, мы молчуны. Когда это все же случается, я опускаю глаза, спрыгиваю с табурета и иду бросить монетку в музыкальный автомат или поиграть в электрический бильярд. Папа дает мне сколько угодно монеток, лишь бы я оставила его в покое.

Блям, бум, дзинь. Я уже здорово управляюсь с большими шарами в освещенной коробке под стеклом. Еще одну партию. Последнюю.

Так я оттягиваю время, когда он отправит меня в кровать.

Я не люблю эти комнаты. Мне в них одиноко. Бармены всегда говорят, мол, это только переночевать. Матрасы продавленные. Выбирая себе кровать, я прыгаю на ней и ложусь там, где яма поменьше. Плиточный пол холодит ноги, постельное белье сомнительной чистоты. Поднявшись, я не задерживаюсь, чищу зубы и ложусь, прижимая к животу Бирилло. Сон не идет, я жду папиных шагов, момента, когда он толкнет дверь и рухнет одетым на свою кровать. Еще несколько секунд, и его дыхание станет хриплым. Он спит как убитый. Мир для него больше не существует. В номере пахнет табаком и перегаром. Я открываю окно, расшнуровываю его ботинки, стаскиваю их вместе с носками, ставлю на ночной столик стакан с водой. Папа всегда засыпает на спине, скрестив на груди руки. Я снова ложусь в кровать. Упираюсь боком в угол матраса. Так и засыпаю на краю.

Утром мы уходим из номера рано. Кофе. Бриошь. Spremuta d’arancia[8] для меня.

Мы встречаем людей лишь мельком.

Где бы ни появились, не оставляем никаких воспоминаний, разве что смутный след в памяти вчерашних клиентов.

Мы садимся в машину, и папа включает радио. Я больше не спрашиваю, куда мы едем.

Дикторша по радио сообщает: «Передаем сводку погоды на девятнадцатое июля. В ближайшие двадцать четыре часа центральные районы Италии будут находиться под влиянием циклона. Он идет из Туниса и направляется к Восточной Европе. Затем ожидается улучшение погоды».

Знай твоя дочь расстроена что не может с тобой поговорить ТЧК Я опровергну все обвинения в похищении ТЧК Le bugie hanno le gambe corte ТЧК Что значит у лжи короткие ноги[9] ТЧК Чего ты этим добьешься ТЧК

Мы с папой живем профиль к профилю. Я знаю наизусть линию его носа, овальную форму ушей, торчащие из бровей волоски над самой оправой очков. Я даже умею распознавать его настроение по вздохам, жестам, ворчанию. Когда он покусывает толстую кожу вокруг ногтя большого пальца, значит, задумался и скоро захочет сделать una telefonata[10]. Если мы далеко от заправки, закурит, чтобы скоротать время. Он вскроет пачку легких сигарет, зажав язычок губами. Пальцами надорвет серебряную бумагу и постучит пачкой о руль, чтобы выбить сигарету.

Сколько было телефонных звонков, с тех пор как мы уехали? Сотни. Сколько дней прошло?

Ближайший выезд через три километра. Папа показывает пальцем на дорожный указатель. Заодно заправимся.

Телефонные кабины словно клетки на границе трех миров. Он начинает говорить, и я вижу, как пляшут в стеклянной коробке мамин мир, папин мир и мир автострады. Я не слышу разговора, но мне кажется, будто он играет в пинг-понг. Слова летают, отскакивая от стекла. Сигарета, сигарета, сигарета. Все заволакивает дым. Папа открывает дверь, придерживает ее правой ногой, опускает жетоны в щель аппарата. В этой комичной позе его тело преображается. Шея твердеет, вспухает, заливается краской, руки дрожат. Он нервно смеется. Жестикулирует, тычет пальцем в пустоту. Это будет продолжаться часами, и вернется он злющим.

Разговор заканчивается, я слышу, как папа кричит: «Не вешай трубку!»

Я вдыхаю и выдыхаю один раз, два раза, потом не дышу.

Стараюсь стать маленькой, еще меньше, как можно меньше.

Я дам тебе маму в следующий раз.

Когда кто-нибудь спрашивает папу, куда мы направляемся, он называет город на другом конце Италии. Когда спрашивают о его профессии, он отвечает по-разному: предприниматель, инженер, адвокат… Настоящий человек-оркестр, владеет всеми профессиями, всеми языками, всеми жаргонами. Папа лжет как дышит, да еще очень вежливо, даже глазами. С кучей подробностей, будто описывает картину. У него это получается так хорошо, так точно, что все ему верят.

Но вся эта ложь ничего не меняет в нарастающем между нами молчании. Вот такой запутанный клубок.

Зачем ты все это выдумываешь?

Какая им разница, где я живу, чем занимаюсь? Я с тобой, это главное. Папа ищет мой взгляд, я опускаю глаза. Ты не переживай из-за вранья. Это все пустяки. Полно! Включи радио.

Диктор: «Edizione straordinaria[11]. Сегодня, в среду двадцать третьего июля тысяча девятьсот восьмидесятого года, заместитель прокурора Республики Марио Амато был убит выстрелом в затылок, когда ждал автобуса на виале Джонио в Риме в восемь часов утра. Убийца скрылся на мощном мотоцикле, за рулем был его сообщник. Марио Амато занимался расследованием деятельности крайне правых группировок, сеющих террор в столице. Он обнаружил связь между государственными учреждениями и ультраправой молодежью. В своей последней речи он подчеркнул, что страна на пороге гражданской войны».

Перед тем как зайти в бар «Автогриля», папа всегда поправляет галстук, одергивает пиджак и шагает уверенно. Он говорит, что, когда путешествуешь, надо выглядеть элегантно. Я рядом с ним чувствую себя клубком волос, торчащих отовсюду. Правда, у меня красивая юбка. Как тюльпан вверх ногами. Я ношу ее с самого отъезда, и, когда напоминаю об этом папе, он говорит, что мы недалеко от Флоренции и да, мне нужна одежда. Вот и отлично.

Час спустя мы уже в «Станда», это большой универмаг. Детская секция на втором этаже. Неоновый свет, реклама, эскалатор. Папа ворчит. Терпеть не могу большие магазины, выбирай что хочешь, только быстро. У меня разбегаются глаза.

Одежду мне всегда покупает мама.

Какой у тебя размер?

Я не знаю.

Папа сердится на меня и обращается к продавщице. Она ему нравится, сразу видно. Ей он улыбается и говорит ласково. Даже голос изменился. Иларии нужно все, вплоть до купальника. Я полагаюсь на вас! И мне: оставляю тебя с этой милой девушкой. Una telefonata, и я вернусь.

Продавщица наклоняется ко мне. Меня зовут Ливия. А ты Илария? Чего бы тебе хотелось? Ты знаешь, какой у тебя размер? В голове мутится. А какой у тебя любимый цвет? Она ласково разговаривает со мной, показывая платья, брюки, носки, белье. Да, мне нравится.