Красный священник (ЛП) - Юань Е - Страница 318

Скосив глаза в сторону, он увидел застывшего неподалеку наставника. Азик неотрывно сверлил взглядом уходящую во тьму вереницу камен ступеней, ведущую в самые недра гробницы.

В той непроницаемой глубине клубилась густая, зловещая тьма, медленно и тягуче перетекая, словно ядовитый смог.

— Та сущность, что затаилась во мраке… Это почти стопроцентно и есть тот самый искусственный бог Смерти… — не удержавшись, Клейн предпринял еще одну, отчаянную попытку достучаться до здравого смысла спутника.

Суровые морщины на лице Азика внезапно разгладились. Уголки его губ едва уловимо поползли вверх, и он произнес:

— Во время недавней спячки я выудил из недр памяти множество утраченных осколков. Я воочию узрел самого себя, восседающего на троне из белых черепов. Я видел мириады простых смертных и магов, что замертво падали прямо у подножия моего престола. В их душах не было ни капли вины, они просто в одночасье расставались с жизнью, чтобы миг спустя восстать из праха. Встать как бледные, безмолвные куски нежити, навеки скованные клятвой абсолютной преданности мне.

— И я созерцал этот кошмар с ледяным, глухим равнодушием. В моей душе не дрогнула ни единая струна, пока эта первобытная катастрофа пожирала деревни и неумолимо расползалась по городам.

— Мне чудилось, будто этот безжалостный тиран — вовсе не я. Вот только разум кристально ясно шепчет: быть может, именно этот монстр и есть моя истинная суть.

«Тот самый „Консул Смерти“ из Баламской империи Четвертой Эпохи?..» — губы Клейна нервно дрогнули, порываясь что-то сказать, но юноша тут же намертво их стиснул.

Азик устало поднял руку, потирая ноющие виски. Лишенным малейших эмоций, абсолютно ровным тоном он продолжил:

— Я нутром чую: шаг за шагом я возвращаюсь именно к этому облику.

Глава 915

Другой «я»

Не дожидаясь ответа Клейна, Азик, чей взор был неотрывно устремлен в самые недра усыпальницы, продолжил:

— В памяти всплыли обстоятельства моей самой первой смерти и последующего воскрешения. Очнувшись посреди моря бледных трупов, я, шатаясь, поднялся на ноги. Душу сковал первобытный ужас: я совершенно не брал в толк, что стряслось и куда меня занесла нелегкая.

— До того как церковники собрали тела для очищения, я, спотыкаясь, сбежал оттуда. Словно блуждающий дух, скитался по пустошам, деревням и городам, не в силах вспомнить, кто я таков и откуда родом.

— В те времена, куда бы я ни забрел, повсюду раздавались неисчислимые рыдания. Мой взгляд постоянно натыкался на пасторов, проводящих бесконечные погребальные обряды. Казалось, беспросветная скорбь пропитала каждый дюйм этого мира.

— Позже волею случая я спас одну юную аристократку и оказался в ее поместье. Она была светлой, лучезарной девушкой, тогда как я походил на дикого зверя, только что выбравшегося из чащи. Затравленный, вечно подозревающий всех и вся, снедаемый чувством собственной неполноценности и страхом, я то и дело обнажал пугающе ледяную, жестокую и равнодушную изнанку, напрочь лишенную человеческой морали.

— Моя персона вызывала у нее жгучее любопытство. Как бы я ни дичился, какие бы скверные поступки ни совершал, она упрямо тянулась навстречу. Девушка согревала меня своей теплой улыбкой, отвлекала забавными россказнями, и, сам того не ведая, я мало-помалу прикипел душой к её безобидным подначкам и постоянному присутствию.

— Мы незаметно для всех сблизились. Вот только ее сердце снедала тревога: она до смерти боялась, что суровый отец ни за что не отдаст дочь за бывшего бродягу, а ныне жалкого слугу.

— Глядя на эту пронизанную печалью улыбку, я впервые в жизни ощутил, как по венам вскипает кровь. Поддавшись порыву, я заявил, что покину эти края, но непременно вернусь — с рыцарским титулом и свадебным венком для своей невесты.

— И я сдержал слово: записался в армию, дослужился до рыцарских шпор. Сжимая в руках трехметровое копье, бесстрашно бросался на вражеские ряды. В той кровавой мясорубке, что захлестнула осколки Северного континента на закате Четвертой Эпохи, я вырвал себе титул барона и обзавелся собственным наделом.

— Исполнив клятву, я вернулся к своей возлюбленной, неся с собой королевскую грамоту, родовой герб, рыцарскую перевязь и тот самый, сплетенный собственными руками венок.

На этих словах суровые черты Азика заметно смягчились. Мужчина словно погрузился в светлую, щемящую ностальгию, а уголки его губ сами собой дрогнули в едва уловимой улыбке.

Клейн, вслушиваясь в эту исповедь, почувствовал, как сердце екнуло. Ему почудилось, будто перед ним вновь стоит тот самый, бесконечно знакомый и родной мистер Азик.

— А что было дальше? — с предельной деликатностью подтолкнул он собеседника.

Азик, всё так же глядя прямо перед собой, глухо отозвался:

— Дальше… дальше мы воздвигли в своих землях замок. На свет появился первенец, чудесный мальчишка. Он рос как на дрожжах, и уже тогда было ясно: вымахает в статного, широкоплечего богатыря.

— Сынишка обожал воинские забавы. Вечно носился по двору, волоча за собой тяжеленный палаш, и грезил о рыцарской славе.

— Я-то грешным делом думал, что это лишь мимолетная детская блажь, которая скоро выветрится. Но мальчуган проявлял ослиное упрямство: разбивал колени, расшибал лоб в кровь, однако и не думал бросать тренировки. Запирался в своей комнате и, кривясь от боли, тайком зализывал раны, свято веря, что никто этого не видит. Хе-хе, до чего же он недооценивал собственного отца! Все духи в округе негласно служили мне моими глазами и ушами.

— Годы летели один за другим, а ко мне по капле возвращались осколки утраченной памяти. Супруга то и дело сетовала, что наш замок слишком мрачный и промозглый, умоляя перебраться поближе к солнцу и теплу. Я покорно исполнил её каприз. И лишь спустя целую вечность до меня дошла горькая истина: она бежала вовсе не от сырых стен. Её до смерти пугали те леденящие метаморфозы, что исподволь завладевали моей душой. Она страшилась того холодного, пугающе чужого монстра, в которого я неумолимо превращался.

— Впрочем, она ни разу не обмолвилась об этом вслух, продолжая дарить мне ту же нежность и тепло, что и в былые дни. Мы провели поистине чудесные годы на берегу южного моря и даже подумывали о втором ребенке. Увы, не сложилось.

— И лишь когда интуиция начала набатом бить о скором, неминуемом приближении моей очередной смерти, мы вернулись в родовое гнездо, под своды старого замка.

— Мой первенец, тот самый мальчишка, заявил, что твердо вознамерился отправиться в Баклунд. Он жаждал поступить в услужение к виконтам или графам, дабы с самых низов проложить себе путь к рыцарским шпорам.

— Я спросил его: к чему такая спешка в столь юные годы? А он с горящими глазами ответил, что я для него — незыблемый идеал. Парень спал и видел, как бы повторить мою судьбу: выковать свой титул и рыцарскую честь собственными руками, не опираясь на родительские заслуги.

— К тому времени мой разум уже вернул львиную долю былых воспоминаний. И признаться честно, рядом с этим юнцом я то и дело испытывал неловкость, глухое отчуждение и дискомфорт. Вот только, услышав те слова, мою душу всё равно затопило щемящее, невыразимое чувство гордости и радости. Ведь это был мой сын — живой, настоящий, в корне отличающийся от тех холодных кровных потомков, что остались за моей спиной в Баламской империи.

Клейн прекрасно понимал: сейчас мистер Азик говорит о своей личине «первого барона Ламуда». И тот самый мальчишка, подаривший отцу столько гордости и тепла, в зрелые годы или на склоне лет пал жертвой подлого отравления. Бедолагу заживо заколотили в гробу, а его череп впоследствии был безжалостно похищен Инсом Зангвиллом.

Взгляд Азика на мгновение затуманился, и он продолжил:

— Вскоре я вновь испустил дух. А очнувшись в вязком, беспамятном бреду, на одних инстинктах покинул свои земли. Ведомый заранее сплетенными планами, я отправлялся скитаться по миру. Каждый новый цикл, каждая моя перерожденная жизнь на первых порах дарила мне совершенно иную судьбу. Порой я окунался в омут сладкой любви, иногда судьба награждала меня чудесной, обожаемой дочерью. И всякий раз эти первозданные, искренние эмоции — безграничная нежность, горькая безысходность или теплое умиротворение — повергали мой постепенно восстанавливающийся разум в глубокий шок, сея в душе смятение и мучительные противоречия.