Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ) - Оболенская Ника - Страница 19

— Кара, нам надо… — начинаю я, и… меня сносит с ног.

32. Бес. Обезьянник

— Кара! — зову я, и… меня сносит с ног.

БАМ!

Что-то тяжелое, тупое врезается мне в лицо. Под веками вспыхивают звезды, и мир опрокидывается.

Падаю затылком на асфальт. Голова тут же взрывается новой порцией боли.

Следом наваливается туша, и я получаю смазанный удар в скулу.

Тело реагирует на автомате — ставлю блок.

Чума орет что-то бессвязное, пытаясь пробить мне по роже. Лупит кулаками по корпусу, по голове.

Вокруг шум, визг.

Пытаюсь перекатом уйти в сторону, но Чума, злой как черт, успевает съездить мне пару раз в солнышко. Дыхалка ломается к хуям.

Следующий хук пропускаю и получаю в бубен. Картинка куда-то едет. Кто-то рядом пронзительно кричит:

— Не надо! Антон, оставь его!

Кара? Она еще здесь?

Последнее, что отпечатывается на плывущей сетчатке — ее лицо. Бледное. Глаза — огромные, полные ужаса.

И мир схлопывается, а я проваливаюсь в темноту.

Холодно, пиздец!

Все тело затекло. Пытаюсь повернуть голову, и адская боль простреливает от зрачка до очка.

Бля-я-ять!

Эта боль… она, сука, везде. Болит все. Голова гудит, как улей. Слюна вязкая, как смола. Язык противно липнет к нёбу. В носу корка и стойкий запах металла.

Хочется пить так, что горло скребет.

Воды и таблетос обезбола бы щас.

Кажется, я говорю это вслух.

— Очухался? — раздается где-то рядом. Голос знаком, но мои извилины знатно выебаны, и я не могу понять, кто говорит.

С трудом моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.

Ну пиздец…

Напротив, прислонившись к стене, сидит Чума. Помятый, злой. Под глазом фонарь, нос разбит в сопли.

Красавец.

— Ну ты и урод, — говорю чистую правду.

Чума молча полосует меня своим фирменным рыбьим взглядом.

— Это от тебя так воняет? — Брезгливо морщу нос и тут же ловлю вспышку боли.

— Ты охуел, щенок? — хрипят сбоку. — Уважение к старшим где?

Только сейчас замечаю, что в углу копошатся еще трое незнакомых рож.

Судя по амбре и бомжеватому виду — этих приняли из какого-нибудь засранного подвала.

— В пизде, — вяло огрызаюсь и оглядываю казенные стены «обезьянника».

Один из бомжей продолжает изрыгать перлы и откровенно нарываться. Чума кипит ненавистью, но не влезает в наш уютный тет-а-тет.

— А ну заткнулись живо, блять! — Перед решеткой появляется мент с заебанным взглядом и кружкой в руках. — По углам рассосались и рты закрыли! И чтобы я до конца дежурства вас не слышал!

— Начальник, — произношу как можно миролюбиво. — Дай позвонить.

Мент молча меня игнорит и возвращается к себе.

— Что, Бессонов? — Чума хрипло цедит, потирая разбитые костяшки. — Домой захотел? Папочку решил вызвонить…

— Завали хлебало, — шлю его и присовокупляю комбинацию из среднего пальца. — Я с тобой позже разберусь…

— Всегда к твоим услугам. Только на этот раз не рассчитывай, что я остановлюсь. — Чума сверлит меня убийственным взглядом и добивает: — Не после того, что ты с ней сделал.

В груди после этих слов ломит так, будто мне снова дыхалку отбили.

Кудряха… Кара. Она ведь была там? Что с ней?

— Не лезь к ней! — обрубаю Чуму, сжимая кулаки в бессильной ярости. Во мне сейчас ресурса — со скамьи себя соскрести. — Еще раз увижу тебя рядом — переломаю хребет.

— Я бы на твоем месте хорошо подумал… — начинает Чума, но я его перебиваю:

— К счастью ты не на моем.

— К счастью, говоришь? — нехорошо как-то усмехается Чума. — Ну да… меня в изнасиловании еще никто не обвинял.

— Ты охуел?! — дергаюсь, чтобы все-таки добраться до урода и придушить, но тело скручивает болезненным узлом.

Блять, он меня пинал, что ли?

— Я чо вам сказал, черти?! — высовывается из кабинета рожа недовольного мента. — Хотите на пятнадцать суток присесть?!

Молча сверлю взглядом Чуму, расчленяя его на куски.

— Ничего не было. — Впервые правда режет стеклом.

— Я. Ее. Видел, — отчеканивает Чума, складывая руки на груди. — Иначе почему она здесь…

Чума кивнул куда-то за решетку.

Шок. Я чувствую ледяной укол прямо в сердце.

Кара? Она здесь?

Мне нужно ее увидеть!

Я пытаюсь вскочить, но лишь загибаюсь от боли. Кое-как добираюсь до решетки, вцепляюсь непосоущнвсм пальцами в прутья. Я вдыхаю помятыми ребрами побольше воздуха…

… и в этот момент где-то с грохает дверь. Слышу топот ног. Кто-то идет сюда быстрым, уверенным шагом.

Мимо проносится бритый мужик с перекошенным лицом в сопровождении еще двоих в погонах.

Дежурный едва из штанов не выпрыгивает, когда выходит к ним.

Все вместе они скрываются из виду.

Мое сердце заходится в нихуевом таком предчувствии.

И оно, сука, не обманывает.

Кара. Она идет рядом с бритым, опустив голову. На плечах его пиджак, белое платье испачкано в бурых разводах. Вид подавленный, разбитый. Будто замороженная.

— Кара! — зову сипло, не контролируя себя, цепляюсь в жесткие прутья решетки.

Она не поворачивается. Идет мимо. Будто не слышит.

Зато бритый меня прекрасно услышал. Он резко останавливается напротив нашей с бомжами камеры. Медленно поворачивает голову в мою сторону.

В момент, когда встречаемся взглядами, понимаю, что мне пизда.

В его глазах — не просто ярость. Там глухая, ледяная ненависть. Под тонкой пленкой спокойствия.

Бритый ничего не говорит. Просто взвешивает меня этим взглядом. Как дерьмо. И отворачивается.

Они двигаются к выходу, а у меня все внутри переворачивается в невообразимое месиво. Высасывается куда-то. И остается только пустота.

33. Бес. Все можно исправить

Пустота.

Я застрял в ней с того самого момента, как обшарпанная дверь с глухим лязгом захлопнулась за Карой и тем мрачным бритоголовым.

В ушах до сих пор стоит противный звон. Звуки проникают как через фильтр. Перед глазами — не грязные стены, а беспощадная нарезка кадров: моя рука, впившаяся в ее тонкие запястья; ее расширенные глаза, залитые ужасом и обидой; ее сгорбленная, будто сломанная пополам фигура в коридоре; пальцы, до побелевших костяшек сжимающие полы пиджака.

Хуёвее ситуации не придумаешь. Дно пробито.

Затылком упираюсь в холодный камень стены. Холод просачивается через поры, но не может пробить оцепенение внутри.

Чувствую взгляд Чумы. Он скипидаром дерет кожу.

Мы молчим. Напряжение в воздухе — натянутая струна, готовая лопнуть и раскроить до крови пальцы.

Даже бомжи присмирели и тупо спят, смердя, как кучи дерьма.

Не знаю, сколько проходит времени — ни часов, ни телефона мне не оставили, — но, когда дверь очередной раз оглушительно хлопает и раздается знакомый голос отца, я весь подбираюсь.

Честно, я думал, увидеть рожу Сафонова или Панченко.

Но никак не ожидал увидеть здесь его.

Тяжелые, мерные шаги останавливаются у решетки.

Лицо — каменное. По сведенным от напрчжения желвакам, побелевшим крыльям носа видно — бешенство кипит в нем.

Каждый раз, когда я вижу его в таком состоянии, во мне просыпается старая, глупая потребность дерзить.

Память тела — странная штука. Помнит самые херовые моменты очень отчетливея

В детстве отец за выходки охаживал меня солдатским ремнем, навешивая на горящую жопу звезды от прапора до генерала. Позже в ход пошли подзатыльники и лещи.

Когда после смерти мамы я узнал, что у отца все это время была вторая семья, я пожелал им всем коллективно сдохнуть.

Тогда он меня впервые ударил. По-взрослому.

Утирая кровавые сопли, я пообещал ему, что это в первый и последний раз. А после побитым щенком приполз на бокс.

Я был злым, обиженным пацаном. И мне хотелось дать сдачи всему миру.

Но мир навалял мне первым: тощий верзила в зале едва не заставил меня сожрать каппу. После унизительного спарринга я сцепился с ним в раздевалке. И он снова меня красиво уделал. Технично и жестко. Еще и добавил, что на эмоциях я далеко не уеду со своими руками-мельницами.