Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин - Страница 43

Возле одной фамилии писарь оставил пустое место. Михеев сказал, что по садам спрашивали уже трижды, но я велел спросить четвёртый раз и у Воронцова тоже. На войне человек пропадает один раз, а искать его приходится столько, сколько хватит совести.

Хуже всего сошлись михеевские. Из двенадцати один погиб у первого прохода, трое были ранены, двое остались при пулемётах, один принял чужое отделение, прочие разошлись между носилками, патронами и связью. Дойдя до конца, Михеев перевернул лист, словно недостающие могли оказаться на обороте.

— Нет больше моих, — сказал он. — Никулаев у Зотова, Климка в первом взводе, двоих вниз унесло. Остальные кто где. Половины не соберу.

— Прежних и не собирай. После смены начнёшь заново, с тех, кого найдёшь.

— Опять двенадцать?

— Шестерых сначала.

Он помолчал, прикидывая не число, а лица, и убрал лист под локоть.

— Шестерых наскребу.

Прежняя команда исполнила своё назначение именно тем, что перестала существовать отдельно: люди закрыли пустые места и растворились в роте.

С пулемётами счёт оказался короче. Второй максим наверху был цел, если не считать погнутой тяги на станке и грязи в механизме. Лент осталось мало, расчёт держался хуже машины. Савельев заснул у стены ещё до прихода сменщиков, уронив голову на пустую коробку. Прошка не спал: снял с ладоней тряпки, поглядел на содранную кожу и стал обматывать заново, обстоятельно, словно перед ним была обычная неисправность, которую положено устранить до следующей стрельбы.

— Сменщики пришли. Покажешь им дорогу и пойдёшь вниз.

— Я не устал, ваше благородие. Они по дороге бить не умеют.

— Потому и пойдёшь сейчас, пока сам дойдёшь. На ученье десять минут.

— За десять не научишь.

— Тогда за девять. Последнюю оставь на спуск.

Не открывая глаз, Савельев хрипло усмехнулся и посоветовал Прошке ценить подаренное время. Тот только дёрнул плечом.

К двум часам нашли последнего пропавшего. Он лежал в саду у белой хаты, куда дошёл вместе с людьми Воронцова; пуля вошла под ключицу, и умер он, должно быть, ещё до того, как мы заняли ограду. Писарь молча заменил пустое место чертой.

Убитых стало четырнадцать. На этот раз цифра удержалась.

Весть о Бородаче поднялась снизу, когда я заканчивал обход нижнего окопа. Посыльный от перевязочного пункта шёл тяжело, держась за край прохода; на рукаве у него засохла чужая кровь, усы побелели от инея. Бородача доставили живым. По дороге снова открылось кровотечение, его остановили, однако нога была раздроблена у колена, ниже раны почти не прощупывался пульс, и первой же партией тяжёлых его собирались отправлять дальше, в дивизионный лазарет. Подвод, однако, до сумерек не было: уцелевшие ушли с первыми ранеными ещё утром, и партии тяжёлых оставалось ждать новых.

Сорока стоял возле Зотова, хотя наверху его сменили давно.

— В памяти он? Что передал?

— Был в памяти. Огрызался, когда повязку трогали. Сказал: участок сдал исправно и чтоб к нему всей ротой не лезли, места мало.

Сорока хмыкнул и решил, что Бородач пока наш. Посыльный уже полез обратно, когда я спросил, что доктор сказал про ногу.

— Здесь не возьмутся, ваше благородие. Довезти бы. Там решат.

Решили уже, подумал я. Только человеку ещё не сказали.

Трубку Сорока долго вертел в пальцах, потом сунул мне.

— Отдадите. Без неё злой будет.

— Сам отдашь, когда вернётся.

— Когда вернётся, другую вырежу. А эту сейчас отдайте. И я с ним поеду.

Пришлось напомнить, что Лагунов остаётся слева, Михеев собирает людей, а всю позицию лучше Сороки сейчас не знает никто. Он посмотрел на склон, по которому Бородача увезли ещё ночью, и спорить дальше не стал.

— Скажите ему, что я не просился.

— Скажу правду.

— Тогда скажите, что просился один раз.

На том и сошлись.

До отправки вниз оставалось дело, которое хотелось отложить сильнее всякого другого. На учительском столе развернули старую схему высоты, составленную до атаки по наблюдениям из садов, и рядом положили чистый лист. Теперь на нём не требовалось угадывать: два прохода в проволоке, нижний окоп, ход сообщения с развилкой, каменный дом, белый сарай, церковная ограда, крайние дворы; положение соседей, оба максима и место, где до последнего лежало отделение третьего взвода. Стрелки выходили кривые, зато порядок — прямой.

Точные часы я ставил только там, где они подтверждались не моей памятью. Время переноса огня возьмут из батарейного журнала, приказ на дальнейшее движение отмечен у батальонного адъютанта. Остальное шло последовательностью: тревога поднята прежде, чем окончили проходы; первый максим отказал после нескольких очередей; передний окоп взят; продвижение остановлено для закрепления; контратака отбита; третий взвод вводился частями; ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде; связь слева восстановил Лагунов; каменный дом заняла соседняя рота при поддержке наших пулемётов; за деревню никто не выходил.

Писарь переписывал набело, высунув кончик языка. Рядом Михеев объяснял рабочую команду: кого послал к Прошке, кто нёс коробки, кто принял людей без старшего, кто пошёл с носилками. Дважды писарь пытался свести михеевских в отдельный взвод, и на третий Михеев сердито отнял у него лист.

— Не взвод это. Не ходили они вместе.

— А как писать? По форме должно быть подразделение.

— А убило их по форме? Пиши: этот сюда, тот туда.

Писарь поискал поддержки у меня.

— Пиши по людям, — сказал я. — Форму потом найдём.

От Воронцова принесли записку на половине тетрадного листа: связь с ротой Северцева установлена до общего движения, сигнал получен после переноса артиллерии, правый край его роты поднялся к ограде одновременно с нашим. Справа подтвердили, что каменный дом брали они, а два наших пулемёта прижимали окна и выход в сад. Батальонный адъютант обещал приложить время приказа и запись о передаче резерва; вскоре он вернулся с выпиской из журнала приказов и заверенной отметкой о передаче.

— Свидетелей много выходит, — заметил писарь.

— Пусть будет много.

— Одного старшего обычно довольно.

— Обычно мне потом объясняют, что старший не так понял.

После этого он перестал спрашивать и стал писать разборчивее.

К вечеру на столе лежало три одинаковых комплекта: рапорт, схема, предварительная ведомость потерь, приложение о пулемётах и перечень тех, кто мог подтвердить отдельные обстоятельства. На каждом стояли число, время окончания и моя подпись. Один комплект — для отправки наверх; второй адъютант забрал в батальонный штаб и приобщил к делам, а в журнале осталась запись о его принятии; третий я завернул в промасленную бумагу и положил в полевую сумку.

После Пруссии я выучил простое правило: единственная бумага исчезает почти охотно. Три экземпляра не делали правду неуязвимой — только заставляли лгать трижды и желательно разным людям.

Адъютант ещё не успел выйти со двора, когда к школе подъехал новый посыльный. Этот был из корпуса: шинель чистая, перчатки новые, сапоги в дорожной пыли, а не в окопной грязи. Устал он тоже иначе — не от боя, а от долгой езды и чужой срочности.

— Мне приказано принять первоначальную схему, рапорт и приложения для срочной сводки, — объявил он с порога.

— Кто сводит?

Посыльный назвал штабной отдел и, словно не желая говорить лишнего, добавил:

— Капитан Вельяминов.

Фамилия легла между нами тише всякой угрозы.

— Получите по описи.

— Мне велено без задержки, ваше благородие.

— Распишетесь сейчас и поедете сейчас. Без расписки поедете без пакета.

Перед свидетелями спорить ему не хотелось. В исходящий журнал внесли число листов, схему отдельной строкой и время до четверти часа; ту же опись посыльный подписал ещё и отдельным листом, и этот лист я оставил у себя. Потом он спрятал пакет под шинель и ушёл, держа его плотно, будто нёс уже не бумагу, а чью-то судьбу.