Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин - Страница 38

Наверху огонь сбился. Часть австрийцев повернула к разрывам, и унтер первого взвода, не дожидаясь нового приказа, поднял людей.

— Вперёд!

Пошли они вразнобой. Один вскочил раньше, другой ещё полз, кто-то пробежал десяток шагов и упал, кто-то на середине склона снова лёг и пополз на четвереньках. Но складка опустела, люди двинулись к окопу, и ждать дальше уже было нельзя.

Через проход я полез следом. Второму взводу передали не ждать: лезть в свой проход по одному, как только тот пропустит.

Обрезанная проволока цеплялась за шинель, мешки задевали колья; за заграждением земля сразу пошла вверх, и дыхание сбилось, хотя бежать было всего ничего. Слева второй проход ещё только рождался. Нижние петли разняли, верхний ряд висел, его прижимали скаткой, и через эту живую ловушку Лагунов по одному вытаскивал молодых за ремни.

— Не наверх гляди! Под ноги! Ставь, куда я ставил!

Один замер посреди проволоки, услышав удар пули в кол. Лагунов ухватил его за ворот и выдернул к себе.

— Бояться после будешь. Сейчас ползи.

Злость в нём осталась прежняя, только била теперь не по человеку, а по той секунде, которая могла закупорить проход и положить следующих. Малость, конечно. На войне и человек иной раз меняется только настолько, насколько ему стало удобнее спасать других.

Слева снова заговорил первый максим. Коротко, с перебоями: очередь, пауза, лязг, опять очередь. Зотов оживил машину, но ленту приходилось вести рукой, и долго так работать она не могла. Пока хватало и этого. Щель в каменном доме замолчала ещё на несколько мгновений.

Перед бруствером первый взвод исчез из глаз. Потом оттуда вырвался общий хриплый крик, не строевое «ура», а звук десятка глоток, которым разом стало тесно в груди. Над краем мелькнули штыки, руки, приклады; один человек сорвался назад и покатился вниз, другой перемахнул внутрь.

Я добежал до окопа, упал грудью на промёрзший край и увидел под собой тесную, тёмную яму, забитую людьми.

Австриец в серой шинели закрывался винтовкой поперёк. Наш ударил прикладом, попал в плечо, оба свалились под ноги. Слева выстрелили почти в лицо, пламя ослепило. Я спрыгнул, наступил на чью-то руку, едва не упал; передо мной возник человек без фуражки, с белыми от страха глазами. Он ткнул штыком, я отбил ствол в сторону и выстрелил, не целясь.

Дальше бой распался на куски, и в каждом был свой маленький конец света.

Чужая спина у поворота. Сорока, ругающийся так спокойно, будто расталкивал людей у кухни. Граната, ушедшая вдоль траншеи, глухой удар и земля за воротом. Наш солдат на дне, обеими руками зажимающий живот. Австриец с поднятыми руками, который тут же бросился ничком, когда над ним прошла пуля своего же.

Такой бой вовсе не похож на бой. Ни замысла, ни линии уже не существовало.

К первому изгибу вправо и до хода сообщения влево мы окоп продавили. Дальше австрийцы отошли сами, прикрываясь из-за поворотов: одни ушли вверх, к деревне, другие залегли за дворами. Увидев спины, наши полезли следом.

— Стой!

Не услышали.

Пришлось схватить ближайшего за плечо и развернуть. Лицо у него было в земле и чужой крови, глаза глядели мимо меня.

— Назад в окоп. Передай: дальше не идти.

— Они бегут, ваше благородие!

— Потому и не идти. Назад.

За передним окопом уже проступали сады, низкие дворы, церковная ограда и тёмные промежутки меж домами. Там двигались люди. Собирались.

Плана, с которым мы вышли ночью, больше не было. Один проход пропускал по человеку, второй держался на скатках и чужих руках; первый максим стрелял через раз, батарея отдала свои несколько снарядов и перенесла огонь, соседей не было видно. Два взвода, которые должны были войти почти рядом, растянулись от плетней до окопа. Пустить их теперь в деревню значило послать не роту, а десятки отдельных людей, и резерв за дворами разобрал бы их по одному, без всякой спешки.

— Закрепляться! Людей считать, патроны наверх! Третий взвод не вводить!

Первым расслышал Сорока. Высунулся по пояс над бруствером, заорал вниз:

— Кто прошёл — сюда! Кто не прошёл — ждать! За чужим задом не бегать, он вас не домой ведёт!

Пули пригнули его обратно. Сплюнув землю, он полез вдоль окопа собирать отделения.

Траншею рыли для огня вниз, против нас, и теперь прежний бруствер защищал не с той стороны. Мешки выворачивали, доски стаскивали с перекрытых щелей, землю бросали наверх лопатами и голыми руками. Где не успевали, ложились за перемычками и поворотами. В захваченных коробках оказались чужие патроны, к нашим винтовкам бесполезные; зато гранаты разобрали сразу. Троих уцелевших австрийцев загнали в перекрытую щель, оружие отобрали, руки связали их же ремнями, в караул поставили раненого — других свободных не было.

Михеев пришёл, когда по окопу уже можно было пройти, не наступая на живых. Сборное место он перенёс в захваченный окоп, за траверс у первого прохода. Подносчики поднялись с ним; навстречу носильщики уже несли вниз Журавлёва — лицо серое, губы дрожат, а дощечку он всё ещё держит обеими руками и каждому повторяет, что приказ Зотову передал.

— Самому передал, ваше благородие. И про ленту он сказал…

— Знаю. Молчи теперь.

Журавлёва и ещё одного понесли вниз. За третьим одна из пар вернулась следующим заходом; потом обе снова поднялись в окоп, но уже без зова.

За траверсом Михеев сунул книжку за пазуху. Больше она ему до конца боя не понадобилась.

— Двое свободных при мне. Савкин принял остаток первого отделения. Лагунов держит молодых слева.

— Одного к Сороке. Другого при себе. Третий цел?

— Цел. Взводный уже два раза просился.

— Пускай просится третий.

Михеев кивнул без улыбки, однако с таким видом, будто услышал именно то, чего ждал.

Сверху протрубили коротко.

Сигнал был чужой. Прошёл через деревню, отразился от каменной стены и утонул в стрельбе. Между деревьями задвигались серые фигуры; рассвет понемногу размывал темноту, оставляя в садах холодный голубой свет.

— Идут, — сказал Сорока.

В открытую они не полезли. По ходу сообщения спускались пригнувшись, пользуясь стенками; через сады перебегали от дерева к дереву, прикрывая тех, кто подходил к окопу. Из каменного дома опять застучал пулемёт. Зотов ответил двумя короткими очередями и смолк. Прошкин максим повернул выше, к краю сада.

Поначалу Прошка бил как учили: коротко, с переносом, с паузой. Потом у ограды показалась плотная группа, и рукоять опять прилипла к ладоням. Цепь наверху легла, зато коробка опустела почти разом.

— Лента!

Подносчики уже ползли к нему. Один тянул коробку за ручку, другой придерживал снизу. Пуля ударила в крышку, металл звякнул, первый выпустил, но второй подхватил прежде, чем ящик покатился вниз. Савельев встретил их у пулемёта, сорвал крышку, подал конец ленты.

На этот раз Прошка не торопился. Вставил, проверил, дёрнул. Очередь легла поперёк сада как раз там, где австрийцы пытались перебежать к ходу сообщения.

Теснее всего стало справа.

У Бородача был первый изгиб, где окоп соединялся с ходом наверх. Место скверное: прямого обзора нет, неприятель появляется из-за поворота сразу, в десяти шагах. Двоих он поставил за перемычкой, одного поднял выше, к краю, сам остался внизу с винтовкой и связкой захваченных гранат.

Первых остановили выстрелами. Вторые бросили гранату через поворот. Она ударилась о стенку, упала на дно. Бородач успел пнуть её обратно.

— Вот так чужое возвращают, — сказал он спокойно.

Следующую гранату сверху не увидел никто.

Разорвалась она у края хода. Осколки хлестнули вниз, и Бородач осел сразу, без крика, словно под ним вынули землю. Штанина ниже колена разошлась; среди крови на миг показалось белое, неправильное.

Стоявший рядом отшатнулся.

— Не гляди! Стреляй!

Подняться Бородач попробовал и не смог: нога сложилась. Тогда сел, привалившись к стенке, нащупал винтовку.

По изменившемуся огню первым пришёл Сорока. Прыгнул в ход, поглядел на рану один раз. Сорвал с Бородача поясной ремень, захлестнул выше колена, продел шомпол и провернул — кровь пошла медленнее. Больше глаз туда не опускал.