Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин - Страница 32

Это не было победой. Но теперь в деле лежал не один его голос. Когда оно дойдёт до человека, которому придётся решать, тот увидит и рапорт Вельяминова, и моё возражение, поданное прежде всякого окончательного разбора. Первая твёрдая кочка под ногой — не берег, но уже не пустая вода.

В роту я вернулся под вечер.

У костров сидели мои. Чинились, латали сапоги, варили что-то в котелке, грели руки над огнём. Кто-то негромко тянул песню — не костромич, конечно, но тянул, и песня держалась. Рота жила. Рота не знала про штабную бумажную войну, что шла за неё в тёплых комнатах, — и хорошо, что не знала. Знать ей было незачем.

Я постоял в темноте поодаль от огня.

Рота была и осталась главным моим делом. Не мог я жить внутри дознания и считать чужие ходы, забыв о людях, которых надо кормить, учить и вести. Но теперь я знал и другое: бой можно выиграть на поле, а потом потерять в чужом изложении.

На другой день я велел Михееву завести отдельную папку. Копии полученных приказов, наших донесений, списков потерь и схем оставлять при роте. После крупного дела писать коротко: задача, время, распределение людей, исход и кто всё это видел. Один экземпляр уходил наверх, второй ложился в ротный сундучок.

Я тронул в кармане остановившиеся часы убитого капитана и оплавленную пуговицу. Холодные, как всегда. Вельяминов ещё ответит, в этом я не сомневался. Он знал своё ремесло куда лучше меня и один мой рапорт его не остановит.

Но теперь рядом с ротным списком лежала заверенная копия объяснения. Следующего удара я ждал уже не с пустыми руками.

Я шагнул к огню — к латающим сапоги людям, покуда было где греться и о ком заботиться.

Глава 14

«Михеевские»

После гряды роту пришлось собирать заново.

Потери мы уже сосчитали, раненых отправили, новые фамилии вписали на место выбывших. В строю рота снова выглядела почти цельной, но стоило считать не головы, а отделения, и прорехи проступали одна за другой. Обнаруживалось это не в том, что приказы не исполняли. Исполняли, только всякий раз одними и теми же надёжными людьми. Нового связного пошлёшь во второй взвод — приказ он донесёт, но старшего унтера отыщет не сразу. Обозы уже разворачивали на запад, и роту могли поднять в любой день. Искать решение после нового приказа было бы поздно.

За сараем Зотов возился с двуколкой. Он сидел на корточках возле снятого колеса, держа в зубах гвоздь, а рядом стоял новый солдат — рыжий, широколицый, с руками, чёрными от въевшейся в складки сажи, хотя сажи поблизости не было. Такую грязь не отмоешь за неделю: она въедается в кузнеца раньше, чем он вырастает.

— Откуда этот? — спросил я.

— Из пополнения, — Зотов вынул гвоздь изо рта. — Савельев. Кузнечил при депо, с железом знается. Я его спросил, чего колесо ведёт. Он не в колесо полез, а ступицу поглядел. Толковый.

— Так точно, ваше благородие, — Савельев вытянулся, отдёрнув от колеса руки и оставив на шинели две чёрные пятерни. — В ступице втулка разбита. Коли нынче не поджать, на марше разобьёт вовсе.

Я поглядел на Зотова; тот едва приметно кивнул: не врёт.

— Железо понимает, — добавил он. — Только к пулемётному замку я его покуда не пускаю. Кузнец и слесарь не одно.

— Чини, — сказал я Савельеву. — Новой втулки здесь всё равно не достанем. Подожми старую так, чтобы выдержала ещё переход.

Он опять опустился к колесу, не тратя времени на благодарность, и это мне понравилось.

Савельев попал к Зотову случайно. Не задержись тот у двуколки, кузнец так и остался бы в отделении обыкновенным стрелком. Таких случайностей в роте наверняка было ещё с десяток. В списках значились возраст, вера, место службы, иногда ремесло; в строю оставались только винтовки.

Искать это после первой потери было поздно.

— Михеева ко мне, — велел я.

После завтрака мы вывели новое пополнение за крайнюю ригу. Начать я решил с него: старых Михеев хотя бы знал, эти четырнадцать пока существовали для роты только фамилиями в книжке и местами в отделениях.

— Заново перекличку, вашбродие?

— Не надо. Фамилии ты и без того знаешь. Я другое спрашивать буду.

Он повёл бровью, но перечить не стал. Я прошёлся перед строем и спросил, кто умеет читать. Поднялось десять рук — иные уверенно, иные с оглядкой, словно за признание сейчас полагалась новая повинность. Когда я уточнил, кто способен не просто вывести фамилию, а составить письмо без чужой руки, четыре руки опустились. А на вопрос, кто разберёт чужой почерк и перескажет приказ, ничего не прибавив от себя, уверенно держались только трое.

Первого я вывел вперёд — худого солдата лет под тридцать, с узким лицом, маленькими рыжеватыми усами и пальцами без единой мозоли, что среди наших смотрелось почти неприлично. Звался он Журавлёв и до войны состоял писцом при волостном правлении; бумаги, по его словам, случалось носить и в дальние деревни пешком.

Я достал из кармана сложенный вчетверо старый наряд, развернул и ткнул пальцем в середину:

— Читай отсюда.

Он прочёл — не бойко, не напоказ, а ровно, разбирая казённый почерк без запинки. Я забрал бумагу и велел повторить по памяти; он повторил почти слово в слово, переставив только два оборота, от которых смысла не убыло. Михеев рядом негромко крякнул и сделал в книжке пометку.

— Становись.

Следом вышел Савельев, уже знакомый мне по двуколке. Из нового пополнения нашлись ещё сапожник, двое привычных к лошадям и железнодорожный смазчик. Настоящего слесаря не оказалось. Смазчик знал колёса, буксы и подшипники, но, когда Зотов сунул ему снятый пулемётный замок, вертел его с той же осторожностью, что и остальные. Сапожника и обоих конников Михеев оставил при обозе: полезны они были и там, но в рабочую команду я их не взял. Плотника Михеев припомнил уже среди старых, во втором взводе: до войны тот ставил избы, а в роте всё это время служил обыкновенным стрелком. Остальные покуда оставались для меня только винтовками; в бою, может, обнаружится и другое.

Последним я вызвал не нового.

Поодаль стоял Лагунов: таскал дрова и слушал нашу перекличку с тем ленивым видом, с каким слушают чужое дело люди, уверенные, что их оно не коснётся. Работал он исправно, без усердия, но и без новой пакости. Война вообще быстро учит человека разнице между унижением и удобным местом. Лагунов, кажется, нашёл своё место удобным.

— Лагунов, сюда.

Он поставил вязанку, отряхнул ладони и подошёл. Вытянулся небрежно, ровно настолько, чтоб нельзя было придраться.

— До войны кем служил?'

— В артели был, ваше благородие.

— Я не про то. В старой службе ты в ефрейторах ходил — в списке значится. Отделение водил?

— Случалось, — помедлив, ответил он.

Тут Михеев перестал писать и поднял голову.

— Людей сколько?

— Когда как. На учениях и десяток давали.

— А здесь молчал.

— Не спрашивали, — Лагунов дёрнул плечом.

Ответ был наглый, но правдивый. Я поглядел на него подольше. Другого свободного человека, уже водившего отделение, у меня не было. Лагунов подходил хуже, чем хотелось. Такие люди неприятны не оттого, что вовсе негодны, а оттого, что годное в себе отпускают только за плату и тогда, когда им самим выгодно.

— Стань с краю. Покуда только на ученье и при Михееве. Дальше поглядим.

Он покосился на меня, не понял, радоваться или остеречься, и встал.

Когда людей распустили, мы с Михеевым остались у риги. Ветер переворачивал страницы его книжки, и он прижимал их большим пальцем.

— И что из этого выйдет, вашбродие? — спросил он. — Кузнеца Зотов уж прибрал, писца можно к ротной канцелярии, сапожника к обозу. Это понятно. А остальных куда?