"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 746

4. ОСОБЫЕ ОТМЕТКИ

Семейная история: Отец (П. И. Кузнецов, капитан) погиб при исполнении (Чеченская Республика, 1996). Значительное влияние деда (И. П. Кузнецов, генерал-лейтенант в отставке, 1936–2024 г.) как ролевой модели. Патриотическое воспитание с учетом особенностей эпохи (конец XX/начало XXI вв.)

Нано-ассистенты в кровотоке: НЕ ОБНАРУЖЕНО (статус: 0 кл/мл). Примечание: Полное отсутствие следов нанороботизированных комплексов в организме.

Биочипы и импланты: Отсутствуют.

Интересное досье, не правда ли? Мне его дали просмотреть целиком, там еще много строчек и вся моя биография разбирается в деталях. Но именно последняя часть из процитированного отрывка — где про отсутствие нано-ассистентов в крови — и стала той причиной, по которой я попал в Первую Дальнекосмическую экспедицию.

Впрочем, чтобы рассказать об этом, надо вернуться немного назад.

Я родился в начале девяностых в небольшом подмосковном городке, и о первых тридцати с лишним годах моей жизни рассказывать неинтересно. Но все-таки надо, чтобы дать вам общее представление.

Мой дед был генерал-лейтенантом, мой отец — капитаном, и погиб во время первой чеченской кампании. Мать перебралась к деду, «чтобы я ни в чем не нуждался» — и сразу же попала под жесткую диктатуру, чтобы не сказать тиранию. Впрочем, матушка и сама женщиной была из тех, что гнутся, но не ломаются. Она подчинялась деду, поскольку мы жили в его доме (точнее, огромной московской квартире из четырех комнат) и ели его хлеб, но при этом исподволь вела свою линию.

Например, именно ей я обязан тем, что стал все-таки физиком, а не танкистом или, на худой конец (по мнению деда) военным инженером. Он хотел отдать меня в кадетский корпус, но мама постепенно за несколько лет убедила его, что для моей социализации и более успешной карьеры в будущем мне нужно как следует повидать «гражданку», и что в кадетском корпусе меня могут научить плохому.

Ну а дальше благодаря успешному участию в научном конкурсе в восьмом классе я попался на глаза моему будущему научному руководителю — Александру Владимировичу Казанцеву, который сыграл огромную роль в моей судьбе. Например, не поленился даже явиться к деду домой и два часа убеждать его, что на военной карьере свет клином не сошелся и такой талант как я куда лучше послужит Родине из научного института, а не из кабины танка или даже из закрытого КБ.

Далее последовала довольно успешная академическая карьера и работа на гигантском ускорителе частиц — да-да, том, что построили в Швейцарии и том, что эпично рванул в начале двадцатых годов двадцать первого века, знаменитый «Большой Адронный Взрыв», который проходят в школе наряду с Чернобыльской катастрофой[1]. Не потому, что жертв там было много — как раз-таки нет, почти всех успели эвакуировать. А потому, что взрыв, как потом выяснилось, был вызван испытанием оружия нового поколения, призванного обеспечить перевес одной из сторон в некоем военном конфликте.

Сто пятьдесят лет прошло, тот военный конфликт, из-за которого все происходило, уже совершенно изгладился из публичного поля, о нем вспоминают лишь фрики-историки — но в Европе и США сведения о том «квантовом оружии» считаются либо городской легендой, либо вовсе пропагандистским измышлением разведок вражеских стран.

Вот только попытка создания оружия все-таки была.

Откуда я знаю? А это именно я взорвал адронный коллайдер, чтобы провалить этот эксперимент. Не в одну каску, понятное дело. Нас там двое было.

2024 г., Земля

Всем русским специалистам велели выметаться с Большого адронного коллайдера (ну или Большого ускорителя элементарных частиц, как по-нашему), что в Швейцарии, в Женеве, до первого декабря две тысячи двадцать четвертого года. Внезапно велели, буквально за пару дней. Что очень сильно ударило по моим научным перспективам и ближайшим планам, так как эксперименты были расписаны до апреля двадцать пятого.

О несправедливости или неразумности этого шага разоряться не буду: в мире правит сила, порою замаскированная лицемерием, а вовсе не справедливость или разум. Почему нас выставляют? Потому что могут. (По крайней мере, так я посчитал сперва.) И плевать, что без нас летят не только наши личные, но и чужие исследования. И плевать, что один Новосибирский академгородок поставил в Женеву оборудования на сотни тысяч долларов — а уж о разнообразных московских университетах я вообще молчу.

— Гребаные ЦРУ-шники! — ругался Майлз Бернс, мой коллега и в некотором смысле приятель — мы не общались вживую до той осени, но переписывались много и не только по делу. Он мне присылал фото жены и детей, например, а я ему — фото дедовой собаки, потому что своей животиной так и не обзавелся. — Нахрена⁈ Нахрена они сейчас-то оживились?

— Средства России в Европе так и не смогли конфисковать, поэтому… подбирают мелочь?

Я не знал, как по-английски «мелочиться».

Увидев удивленный взгляд Майлза, махнул рукой:

— Неважно. Хочу сказать, Россия побеждает, вот и не знаю, как нагадить.

Нам «настоятельно рекомендовали» не говорить о политике и обо всем, что с политикой может быть связано хоть каким-то краем, но теперь-то уж чего.

Майлз хмуро улыбнулся, покачал головой.

— Побеждает или не побеждает, я не знаю, — твердо сказал он, — я не слежу за этим сюжетом…

«Следит, — тут же подумал я, — Си-Эн-Эн какой-нибудь смотрит. Но не говорит из вежливости. Ладно, проехали, Майлз — отличный мужик, зря я начал, в самом деле».

— … но отстранение российских ученых от работы с таким малым предупреждением — отвратительный ход. Могли бы дать хотя бы полгода, чтобы завершить эксперименты!

— А что, — сказал я, вспомнив начало его фразы, — тот факт, что за безопасностью на БАК следит ЦРУ, на самом деле тут ни от кого не секрет?

Майлз кисло улыбнулся и передернул плечами.

Да, этого тоже открыто не говорили ни на одном брифинге. Но меня еще с самого начала, еще когда я сдавал предварительную квалификацию для приезда и штудировал обучающую документацию, поразил тот факт, насколько институционально тут организована работа. Отделы внутри отделов внутри отделов внутри секций, у каждой секции собственные департаменты, у каждого департамента собственные рабочие группы. И у группы вентиляционных сооружений западного блока, например, собственная бухгалтерия! Общение между отделами не поощряется, расписание смен составлено так, что их всех разводит даже в рамках вроде бы общих мероприятий… И поверх всего этого жизнерадостные плакатики повсюду («Вот из чего состоит наша Вселенная!») и тестики на ориентации — «Какая ты частица»! Отвечаешь на вопросы теста, получаешь прикольную фишечку, которую положено носить на бейджике.

Я, кстати, тау-нейтрино. Но частицу эту с некоторых пор не ношу: что-то как-то стал параноить. А может, там микрофон внутри. Хотя, казалось бы, какая разница — комната моя запирается электронным замком, сто процентов там уже все обшарено и зафиксировано. Хотели бы — хоть на все бы мои вещи прослушку налепили.

Остается только надеяться, что я как тот неуловимый Джо — никому нафиг не нужен. Не самый именитый из всех физиков, не самая оригинальная тема… Ну, дед у меня непростой, но он уже почти тридцать лет на пенсии. И генералом он был пехоты, ни в спецназе, ни в разведке никогда не служил. Старые знакомства у него соответствующие, «люди в штатском» ко мне никогда не подходили. Если не считать уже здесь, в ЦЕРНе.

— Если у тебя есть такое желание, ты можешь передать мне свою программу экспериментов, — предложил Майлз. — Оттестирую и твои параметры.

— Спасибо, — сказал я. — Но ты знаешь, что у меня другая концепция телепортационных тоннелей, чем у тебя.

— Что ж, нет худа без добра: заодно докажу, что ты ошибаешься.

— Мечтай!

Мы понимающе похмыкали друг другу и разошлись. Говорить особо было не о чем: как-то сразу стало ясно, что, несмотря на долгое общение, друзьями мы с Майлзом так и не стали. А может, моя реплика насчет того, что «Россия побеждает» его оттолкнула, кто его знает. Говорю же, ранее я с ним о политике вообще не говорил ни слова, даже не намекал, какие у меня взгляды.