"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 698

Разговор про пулеметы на какое-то время выбил Мамаева из колеи, но он взял себя в руки и все-таки подвел Крылова к собранному ими лонжерону.

— Короб? — тот сначала не понял, но уже через мгновение его глаза расширились. — Лонжерон-короб! Вы его все-таки собрали? Тесты проводили?

— Конечно! — Мамаев был очень горд. — Взяли размеры сначала «Ньюпора», потом «Бристоля», добавили формулу изгиба, что используют при расчетах мостов, заложили двойные перегрузки и провели статичные испытания.

Они успели больше, чем кто-либо мог сделать на их месте. Они не просто тыкались, перебирая варианты, они думали и создавали новые правила новой авиации. Но чертов Крылов в ответ на настоящее чудо сказал только два слова.

— И все?

Два самых обидных слова.

Глава 6

День приятных сюрпризов.

Возвращение, пулеметы, самолет… А тут еще мои старые товарищи довели до ума новый тип лонжерона. Ну, как они думали, довели. Мамаев так восторженно рассказывал об их творении, что я на самом деле ожидал чего-то невероятного и не удержался. Не стоило так разбивать чужие мечты, ну да… Иногда это тоже полезно. Главное, не останавливаться на разрушении, а вместе во всем разобраться с начала и до самого конца.

— Друзья, — я не сразу нашел, как правильно ко всем обратиться, но потом понял, что лучше этого слова просто нет. И я на самом деле мог его сказать. — Друзья, прошу прощения, если обидел, но, разрешите, я объясню, почему считаю, что в новом лонжероне нужно учитывать нечто большее, чем просто изгиб и перегрузку.

— Конечно! — корнет Марков сверкнул глазами, предчувствуя что-то интересное.

— Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же — это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

— Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, — Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. — Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

— Подскажу, — я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. — Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

— Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

— Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, — честно признался я. — Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

— Крутящий момент, — Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. — Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

— Хорошо. И еще?

— Есть кручение, есть упругость… — задумался Мамаев. — Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

— Прекрасно.

— А еще… Я только сейчас понял, — встрепенулся Лукьянов. — Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался — сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет… В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.

— Согласен, — я показал поммеху большой палец.

— Еще нужно будет пересчитать центр тяжести, — встрепенулся корнет Марков, не желая отставать от старших товарищей. — Его еще предкрылки нарушали, но не сильно, пулемет добавит — тоже вроде мелочь, но это дополнительная масса в носу аэроплана, рост инерции. Потом новый лонжерон, и как бы весь самолет не потерял управляемость.

— Очень хорошо, — я не удержался, и корнету достались сразу два пальца.

— Тогда… — Мамаев погрустнел. — Нам над новым лонжероном еще работать и работать.

— И это нормально, — утешил я его. — Вы же не собирались устроить промышленную революцию в отдельном авиаотряде всего за пару дней. Продолжим считать, пробовать, а там… Мне еще один самолет обещали отдельно от нашей разведки, так его и приспособим именно для испытательных полетов.

В голове крутилась какая-то важная мысль. Что-то еще критичное я упустил, не учел, но… Поймать ее так и не получилось. А тут Марков напомнил о пулемете, который в отличие от всего остального мы могли испытать прямо сейчас, и все сомнения были разом забыты.

— Сначала обычный вылет, — напомнил я.

— Но, может… — три щенячьих взгляда уставились на меня.

— Не может, — самому очень хочется, но… — Вы представьте, нам же, чтобы пулемет поставить нормально, нужно будет оценить, как он влияет на управляемость самолета. А как это сделать, если не знать, как тот летает без него?

— Только быстро тогда, — взял с меня слово Мамаев.

Да я и сам не собирался задерживаться. Завели самолет, прогрели… Сразу стал заметен очевидный плюс: у «МИКа» мотор в кожухе, так что плевки маслом на этот раз до меня не долетали. Взлет. Мышцы на руках напряглись, ловя равновесие. Если бы до этого не летал на «Фоккере» и «Моране-Пуле», можно было бы и понервничать. Все-таки самолет с одним крылом гораздо неустойчивее: другой центр тяжести, а еще на взлете ему как будто еле-еле хватает подъемной силы.

Понимая, что это прежде всего тренировочный вылет, я даже обошелся без крика. Просто проверил, как все работает. Набор высоты — чуть медленнее «Ньюпора». Боковые развороты: радиус больше, чем у «Десятки», но меньше, чем у «Фоккера». Все как в памятке. Элероны рулят. Горизонтальная скорость — машина летела на уровне немецкого самолета. А вот тут не хватает: я же говорил, приврали англичане. Пикирование? Я разогнал «МИК» сначала под углом тридцать градусов — нормально, потом сорок пять — тоже ничего, хотя крылья и начало ощутимо потряхивать.

Хотел проверить шестьдесят градусов, хотя бы сотню метров вниз, но, к счастью, вовремя вспомнил про резонанс. Его ведь можно словить и без всяких кустарных доработок. Кажется, что самолет раз выдержал скорость и угол, второй, начинаешь верить, будто так будет всегда, а потом ловишь его. Поток воздуха закручивает крыло, меняется угол атаки, меняется подъемная сила, крыло изгибается… И цикл начинается сначала, уже с большей силой.

— Ну как? — на земле меня уже ждали наши.

Я рассказал им про ощущения, сравнил самолет с будущими противниками в небе и дал ему самое честное описание.

— Нормальная рабочая лошадка. Ничего невероятного, но как самолет она работает, а уж как ее довести до ума — это уже наша задача.

— Как довести ИХ до ума, — заметил Мамаев, напоминая, что теперь с моими доработками будут летать еще как минимум он и Марков.

Что ж, тем больше причин сделать свое дело хорошо. Я сбегал к оружейному складу, где как раз приняли привезенные пулеметы, и получил свой «Льюис». Лукьянов уже укатил «МИК» обратно в ангар и принялся готовить деревяшки и прочие мелочи для его установки. Марков погрузился в расчеты места для упоров, чтобы нагрузка и вибрации шли поближе к центру тяжести самолета. Ну, а Мамаев сначала, как и я, убежал, а потом неожиданно притащил свой старый летный шлем. Я не сразу понял, что тот задумал, но летнаб быстро распустил его на полосы и передал их Лукьянову, чтобы тот использовал их в качестве прокладок и упоров для гашения вибрации.